«Еврейский юмор» июнь

Сливки юмора — июнь.

Эти шутки в наших группах социальных в Фейсбук —http://www.facebook.com/evryumor/
И в Одноклассниках — http://ok.ru/yevreyskyy

Чтоб поделиться — жмите на значек соцсети, в которой хотите опубликовать.

 

— Софочка, любимая..что подарить тебе на день рождения?

— Я хочу к косметологу – на чистку лица!

— Абалдеть! Это, когда меня на работе спросят – «что ты жене, на ДР подарил»?

Я им отвечу – «лицо начистил»?

 

Пожилые одесситы купили себе в 60е первый радио приемник.

Включили в 220В. Пошел дымок.

— Покурят, начнут передачу – сказала Софья Марковна своему Сёме, доставая из сумочки Партагас.

 

— Сёма, подай тёте Песе вилочку!

— Зачем ей?

— Ну.. Этикет!

— Папа, ну ты же сам вчера говорил, что она жрёт – как лошадь!

 

— Дорогой, у меня новость.

— Какая?

— Помнишь, ты дома забыл свои карточки? Так вот новость — хорошая: я люблю тебя даже нищего!!!

 

— Сёма! Главное – не добраться до истины!

— Главное потом из ямы выбраться!

 

— Софочка, что у нас на ужин?

— Ничего!

— Но вчера – то же Ничего не было!

— Я на неделю сразу наготовила!

 

Одесса. Привоз.

— Куры..Куры..шИкарные курии..

Дамочка, идите сюда! Посмотрите, это же не кура, это мечта!

— Я уже подошла. Теперь Вы мне скажите: Чем Ви кормите своих курей?

— А зачем это Вам?

— Как это зачем? Может, я тоже хочу так похудеть?

 

Одесса. Таксист взял женщину с ребенком. Ребенок разговаривает сам с собой: — Вот, если б мой папа был слон, мама слонихой, я бы был слоненком; вот если бы мой папа был волк, мама волчихой, я бы был волчонком, и т. д. и т. п. Водитель уже изнемогает и спрашивает: — Слушай! А если бы твой папа был осел, а мама козлихой, кем бы ты был? — Таксистом.

 

Абрам пришет своему другу Мойше письмо в Израиль: «Ой, Мойше, у нас такая тяжелая жизнь! Вчера пошел на Привоз, так там одна курочка стоит двадцать пять рублей!» На следующий день Абрама вызывают в КГБ. Следователь протягивает ему его письмо: — Мы не позволим вам порочить нашу действительность! Немедленно перепишите! Абрам садится, берет ручку и начинает писать: «Ой, Мойше! Мы так хорошо живем! Вчера я пошел на Привоз, и вижу — там за двадцать рублей продают целого слона! Но ты же понимаешь, Мойше — зачем мне, старому одинокому еврею, целый слон? Так я добавил пятерку и купил себе курочку!»

 

— Сёма, что мне подарить жене на день рождения?

— Золотые сережки.

— Почему, Холмс?

— Элементарно, Борис!:

— Женщины любят ушами! Особенно ушами – они любят бриллиантовые сережки!

 

Одесса… Еврейского мальчика приводят поступать в школу. На собеседовании директор спрашивает его, сколько он знает времен года… Дитя на минутку задумывается — и уверенно говорит: — Шесть!.. Директор: — А если подумать?.. Ну, подумай… Ребенок снова на мгновение зависает — и говорит: — Честное слово, таки больше не помню… Шесть!.. Директор выразительно смотрит на побагровевшую мамашу мальчика, покашливает и отправляет их за дверь. Там мама возмущенно спрашивает мальчика: — Ну, Семочка, шо это было?! — Мама, мама… — со слезами на глазах отвечает сынок, — я и правда не помню больше других «Времен года», кроме Вивальди, Гайдна, Пьяццола, Лусье, Чайковского и Глазунова!…

 

– Сёма, вы можете дать прогноз наших перспектив в экономике? – Могу. Могу дать оптимистический, могу пессимистический и могу реальный. – И какой реальный? – Ну, реальный – в два раза хуже пессимистического!

 

Одесса. Мужчина на рынке приценивается к волнистым попугайчикам. — А будут ли эти попугайчики щебетать? А разговаривать? — Молодой человек! Вы меня спросили, и я вам таки скажу. Вы женаты? — Ну да, конечно… — И вам мало?

 

Изя, помнишь, как у меня в сорок первом нога болела? — Конечно помню, Шмулик, ты так жаловался, так жаловался… — А помнишь. как она у меня в сорок втором болела? — Конечно помню, разве такое забудешь. — Ну вот. А надел сорок третий — и ничего не болит…

 

Бриллиантовая нога. Невыдуманные истории. При советской власти в Одессе жил один потомственный ювелир – Хаим Осипович Ермолицкий. Когда он решил эмигрировать, КГБ установило за ним круглосуточную слежку. Комитетчики не сомневались, что он попытается вывезти свои бриллианты. Увидев, что он купил на толкучке две пары обуви на толстой подошве, они поняли, что он хочет спрятать драгоценности в них. И они оказались правы. Дома Хаим задернул занавески на окнах, взял дрель, просверлил в подошвах отверстия и всыпал в них камни. А дырки аккуратно заклеил. Потом надел туфли и походил по комнате. Бриллианты издавали такой страшный скрип, что от ужаса старик вспотел. Но поскольку никаких других планов их вывоза у него не было, он махнул рукой и сказал: «Будь что будет!» Бриллиантов у него, в принципе, было не очень много, поэтому хватило одной пары обуви. А вторую он подарил своему племяннику Мише. В назначенный день Хаим отправился на морской вокзал. Пароход на Хайфу отходил оттуда. Миша поехал провожать его. В машине Хаим страшно разнервничался. – Миша, знаешь что? – сказал он племяннику. – Мне – 80 лет. Зачем мне эти сокровища? Я хочу поцеловать Святую землю и спокойно умереть. А тебе они еще пригодятся. После этого он поменялся с Мишей обувью. На вокзале Хаима сразу же направили к таможенникам, которые уже были предупреждены. Они вежливо попросили его разуться и разобрали его новые туфли на составные части. Они были так уверены, что отправят этого афериста не в Израиль, а в полностью противоположную сторону, что даже расстроились. Тогда они позвонили куда надо и говорят: в туфлях ничего нет, что делать? Им отвечают: потрошите чемодан, пиджак, штаны, если есть кепка, потрошите кепку. Они так и сделали – ничего! Снова звонят куда надо, те: выворачивайте его наизнанку, невозможно, чтобы не было! Таможенники, недолго думая, отвезли несчастного в больницу, где ему промыли желудок, заставили выпить литр контрастной жидкости, сделали рентген и снова ничего не нашли. На этот раз уже те говорят: трудно поверить, но, видимо, мы таки ошиблись, извините за беспокойство. Тогда эти таможенники умыли руки с мылом и разошлись по домам. А на следующую смену заступила новая группа таможенников, в которую входила младший лейтенант Татьяна Николаевна Луговская. Это была простая советская женщина 55 лет, которая в силу обстоятельств личной и трудовой жизни находилась в довольно-таки депрессивном состоянии духа. Причин для этого было – хоть отбавляй. Как раз в тот день ее кошка родила шестерых котят, и раздать их не удалось. Ни одного. Раньше брали, а сейчас говорят самим жрать нечего. Тогда она с тяжелым сердцем налила полведра воды и утопила их. А кошка все норовила заглянуть в ведро, чтобы выяснить, что хозяйка делает с ее детенышами. При этом мяукала таким диким голосом, что это мяуканье стояло в ушах у Татьяны Николаевны все время, пока она ехала на службу. За своим обычным делом Татьяна Николаевна надеялась отвлечься от пережитого, но не тут-то было. В кабинете ее ждал Ермолицкий. На старике, как говорится, не было лица. А если точнее, то на нем вообще ничего не было, кроме синих ситцевых трусов и частично белой майки. – Это кто? – спросила она. – Та застрял тут один, – объяснили ей небрежно. Татьяна Николаевна подошла к старику, посмотрела его документы и спросила: – Хаим Осипович, у вас есть, что надеть на себя? – У меня есть желание умереть и не видеть этого кошмара, – ответил Хаим Осипович. – Вас кто-то провожает? – спросила таможенница. – Племянник, – сказал старик и слабо махнул в направлении двери, через которую он вошел в это чистилище. Тогда Татьяна Николаевна вышла в зал, где толпились провожающие, и спросила – есть ли среди них племянник Хаима Осиповича Ермолицкого. – Есть! – тут же нашелся тот. – Молодой человек, – сказала Татьяна Николаевна. – По независящим от меня причинам костюм и обувь, в которых Хаим Осипович собирался ехать на свою историческую родину, пришли в негодность. Но вы не волнуйтесь, сам Хаим Осипович почти в полном прядке. Ему просто надо переодеться перед отъездом. – Я могу только снять с себя, – предложил племянник. – А сами пойдете домой в трусах и майке? – Послушайте, в Одессе пешеход в трусах и майке – нормальное явление, – нашелся племянник. – Может, он с пляжа возвращается, а может, вышел мусор выбросить. Но появиться в таком виде за границей таки неловко. Зарубежная пресса может это неправильно истолковать. Вы меня понимаете? – Ну, давайте, что там на вас есть, – вздохнула Татьяна Николаевна, и через пять минут Хаим Осипович надел на себя джинсы своего племянника, его футболку «Адидас» с тремя красными полосками на плечах и совершенно новые туфли, где лежали все сбережения его жизни. – Как вы себя чувствуете? – спросила младший лейтенант Луговская. – Лучше, – лаконично ответил Хаим Осипович и пошел к трапу.

 

— Сеня! Сеня!! — Что? — Иди сюда! — Зачем? — Если я тебя зову, так надо! — А где ты? — Сеня! Не делай мне нервы! Ты живешь в таком аппартаменте, что ты уже меня не можешь найти? Так я, Сеня, на кухне, а точнее в холодильнике! — Манечка, ты что там застряла? — Сеня, сейчас ты у меня тут застрянешь! Я кому говорю: иди сюда! Он шутит! У него проснулся юмор! Я тебе его быстро усыплю! — Что ты меня зовешь, когда я занят? Я читаю! — Сеня, если ты думаешь, что ты умный, так нет! Это ты закопал колбасу в холодильнике? И ты думал, что я не найду? А кому врач сказал, что копченое и твоя жизнь враги? — Где колбаса? Что ты говоришь? Как приятно встретить ее у нас? — Сеня. Что ты хочешь сейчас сказать? Что колбаса родилась в нашем холодильнике от пакета молока и обезжиренного творога? Что это не ты ее купил, когда ходил за хлебом и недодал мне сдачу? Ты сказал дырка в кармане? С этой дыркой ты знаком уже два года, так ты туда кладешь деньги? — Манечка. Вспомни сколько раз я просил тебя зашить эту дырку. Что ты мне говорила? Что ты всю жизнь не любишь шить, потому, что за тебя отшили поколения портных твоей семьи? Так твой папа был таки лучшим портным города! Какие бруки он мне пошил на свадьбу? Смотрели не на невесту, а на его бруки! — Ты сказал, что я была не красивой на собственной свадьбе? Ты думаешь, что ты сейчас сказал? Так, это — конец, Сеня! Сеня, это — развод! Зачем я дожила до таких слов? — Манечка! Я сказал красиво про твоего папу, так ты мне делаешь развод? Или ты скажешь, что бруки были не очень чтобы? — Сеня, твои бруки сидели на месте, но мама мне шила платье, так даже Рабиновичка плакала, что заказала не моей маме свое свадебное платье! Она хотела пережениться только из-за моего платья, а ты говоришь! Вечная память маме и папе, тебе на жизнь! А что ты меня свернул на сторону? Я спрашиваю: кто закопал колбасу в холодильнике? — Манечка, у меня есть версия! Наверное мы прихватили нечаянно чужую колбасу, когда складывали свои покупки в магазине? Так я пойду сейчас туда и спрошу или кто потерял колбасу? — Таки ты прав! Только как нам повезло? Именно твоя любимая колбаса и тут написано, сколько она стоит! Так это то, что ты мне не донес сдачу! Он пойдет спросит? И съешь по дороге? Сеня! Мне жалко денег на колбасу? Так нет! Но врач сказал, что тебе нельзя ее кушать, если ты не хочешь сделать меня молодой вдовой! — Манечка! Ты, конечно, еще такая красивая, что Рабиновичка чернеет, когда видит тебя. Но мы уже не такие молодые! И я люблю эту колбасу. Когда я ее кушаю, я забываю про холестерол, будь он неладен! Я что теперь должен жить, как хочет этот холестерол? Он мне что теперь, — родной папа? Манечка! Я — свободный человек! Ша, ша, я же пью таблетки! Хорошо, выбрось эту колбасу, только не своди меня с ума инфарктом! — Сеня, съешь уже эту колбасу, раз тебе так хочется. Но неделю чтобы я не видела больше это слово в нашем холодильнике!

 

ЕВРЕЙСКАЯ НАРОДНАЯ СКАЗКА «СЁМА И СЕРЫЙ ВОЛК» Возле леса, возле речки жил один еврей в местечке Со своей супругой Ривой, жил, как Бог ему судил, И у этой пары дома подрастал сыночек Сёма, Он всегда, зимой и летом, в красной кипочке ходил. В красной кипочке шелковой, сам начитанный, толковый, Материнскою любовью и вниманием согрет. Ой, дэр татэ мыди бэйнэр, ой, а ингэлэ а шэйнэр, То есть, форменный красавец — хоть пиши с него портрет. А за лесом, на опушке, в однобедрумной избушке, У глухого буерака, где растёт чертополох, Проживала Баба Роза — жертва остеохондроза, По анкете, между прочим — Роза Львовна Шляпентох. Ой, у бабушки-старушки ни укропа, ни петрушки, Никаких деликатесов, только хлебушка кусок. Были гуси, были шкварки, а теперь — одни припарки, Всё, как в песне: здравствуй, поле, я твой тонкий колосок! Но зато у Мамы Ривы — куры, гуси, вишни, сливы, Гоголь-моголь для сыночка — он на всё горазд и спор: В красной кипочке гуляет и на скрипочке играет, И не просто «чижик-пыжик» — гамму ля-бемоль-мажор! И когда утихла гамма, говорит сыночку мама: «Надо бабушку уважить, как ведётся на Руси. Положи смычок на полку и бери, сынок, кошёлку И кошерные продукты Бабе Розе отнеси.» А в кошёлку Мама Рива уложила всё красиво: Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот. Вот идёт по лесу Сёма, и тропа ему знакома. Помощь бабушке-старушке — вот его священный долг! В красной кипочке из шёлка он идёт, в руке кошёлка, Ничего не замечает, а ему навстречу — Волк. Волк Иванович Свиридов — из матёрых инвалидов, Пострадал уже однажды, обмануть его хитро: Он был ранен в ягодицу, потому что съел девицу В красной шапочке из сказки Шарля, кажется, Перро. Волк сперва стоит на стрёме, а потом подходит к Сёме, Говорит: «Шолом Алейхем! Что за шухер? Тихо, ша! Ты куда идёшь, пархатый, и чего несёшь из хаты?» И ему на это Сёма отвечает, не спеша: «Мне смешны твои угрозы! Я несу для Бабы Розы Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот. В предвкушенье пищи сладкой облизнулся Волк украдкой, Говорит он: «Бабе Розе эти яства не нужны. Я всю жизнь по лесу рыщу, обожаю вашу пищу — Фаршированную рыбу и особо — деруны. А компот, в конечном счёте, посильней, чем «Фауст» Гёте, Так что нечего мне баки забивать своей мурой». «Ни за что я злому Волку не отдам свою кошёлку!» Отвечает Волку Сёма — в красной кипочке герой. Ты, приятель, из аидов, ну а я — из инвалидов, Мне положена диета на гусином на жиру! Что ж ты, красная ермолка, обижаешь злого Волка? Я сейчас пойду и с ходу твою бабушку сожру. Не пойми меня превратно — понесёшь тогда обратно Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот.» «Ты мне бабушку не трогай — покараю мерой строгой!» — Красной кипочкой качая, Сёма Волку говорит. «Что ж я, вместо Бабы Розы должен есть кору с берёзы?» Очень нагло отвечает этот злобный инвалид, И помчался на опушку кушать бабушку-старушку, По анкете, между прочим, Розу Львовну Шляпентох. Волк — он тоже знанье копит, у него громадный опыт Поедания старушек всех народов и эпох! В это время Роза Львовна (так зовут её условно) На трёхногом табурете восседает у окна. В однобедрумной избушке нет ни крошки, ни горбушки, Оттого-то Баба Роза, как собака, голодна. Принести ей должен внучек много разных вкусных штучек — Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот. А пока что Баба Роза в состоянии психоза: Голод, знаете, не тётка, всё померкло, мир умолк, Головная боль, икота… Вдруг стучится в двери кто-то. «Кто там?» спрашивает Роза, а в ответ ей: «Это Волк!» «Удивительное дело — я б сейчас и Волка съела!» Так подумала старушка, открывает Волку дверь. Тот сидит в смиренной позе, говорит он Бабе Розе: «Ты меня бы в дом пустила. Не пугайся — чай, не зверь!» А в мозгу у злого Волка бьётся мысль такого толка: «Мол, сожру её, старушку, буду к мольбам глух и нем, Сам оденусь Бабой Розой, и с такой метаморфозой Стану ждать внучонка Сёму, и его я тоже съем. Съем и красную ермолку, и с продуктами кошёлку — Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот.» «Ходят, бабка, злые слухи, что помрём мы с голодухи.» Волк своею гнусной мордой Бабе Розе тычет в бок. «Ты была бы человеком — поскребла бы по сусекам, Может быть, нашла чего бы, испекли бы колобок.» Но старушка Роза Львовна смотрит прямо, дышит ровно. Ой, сегодня будет кто-то Бабе Розе на обед! Вот она подходит к Волку и берёт его за холку, А потом как рот разинет — ам! И всё, и Волка нет. Волк как пища — безыскусный, некошерный и невкусный, Если нет альтернативы — утоляет аппетит, Возникает сытость, дрёма… Зохен вэй, а где же Сёма? Сёма всё ещё по лесу в красной кипочке бежит. Он бежит, роняя слёзы, и несёт для Бабы Розы Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот. Сёма ёжится с опаской — он знаком с народной сказкой, Где несложная интрига разрешается в конце: Вот приходит он в избушку, Волк уже сожрал старушку И лежит под одеялом в бабы-розином чепце, И пойдут, пойдут вопросы, как назойливые осы Почему глаза большие? Почему большой живот? Почему большие уши? Ой, спасите наши души, Сколько можно этой сказкой без конца дурить народ? Но глядит — жива старушка! Где моя большая кружка? В нашей сказке, кроме Волка, всем героям повезло! Здесь пора остановиться. Будем петь и веселиться, Алэ соным афцалухес, то есть — всем врагам назло! Прекратим глотать лекарства, будем есть сплошные яства — Фаршированную рыбу с хреном в баночке от шпрот, Яйца свежие в мешочке и гусиный жир в горшочке, Деруны на постном масле и, конечно же, компот! Наум Сагаловский

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

«Еврейский юмор» июнь