Лермонтов о евреях

Плачь! плачь! Израиля народ, Ты потерял звезду свою; Она вторично не взойдет – И будет мрак в земном краю; По крайней мере, есть один, Который всё с ней потерял: Без дум, без чувств среди долин Он тень следов ее искал!..

Плачь! плачь! Израиля народ,

Ты потерял звезду свою;

Она вторично не взойдет –

И будет мрак в земном краю;

По крайней мере, есть один,

Который всё с ней потерял:

Без дум, без чувств среди долин

Он тень следов ее искал!..

Если не знать русскую классику, то вполне можно предположить, что перед нами – перевод на русский некоего еврейского поэта, воспринимающего разрушение Храма и как свою личную, и как мировую трагедию – “и будет мрак в земном краю”.

Но любители поэзии, безусловно, узнали это стихотворение 16-летнего Лермонтова – самой загадочной и самой космической фигуры в русской поэзии 19-го века.

Как считается, стихотворение “Плачь! плачь! Израиля народ…” было написано в качестве вставной песни для песни “Испанцы”, но затем Лермонтов заменил ее на “Плачь, Израиль! О, плачь! твой Солим опустел…” – по той причине, что в 8-й Лермонтовкой тетради эти два стихотворения находятся рядом.

На самом деле версия эта не очень убедительна, и в связи с этим стихотворением возникает немало вопросов. Но ещё больше вопросов задает пьеса “Испанцы” – эта первая проба пера Лермонтова в драматургии, также написанная в 16 лет.
Во-первых, при ее прочтении невольно возникает ощущение, что на самом деле пьеса должна была бы называться не “Испанцы”, а “Евреи” – ведь они главные её герои. Ведь значительная часть её героев – старый Моисей, его дочь Наоми, служанка Сарра – являются евреями. Евреем, сыном Моисея оказывается в итоге и главный герой пьесы приемный сын Дона Алвареца Фернандо. И именно они выступают в “Испанцах” подлинным воплощением благородства, самопожертвования, человечности, умения глубоко любить и других высших добродетелей. В то же время инквизитор Соррини выступает символом ханжества, похоти, алчности, коварства и всех прочих “свинцовых мерзостей жизни”. Да и другие герои-неевреи, в сущности, не лучше и зачастую вызывают лишь отвращение.

Да, безусловно, речь идет об ученическом произведении, образы пьесы схематичны, диалогам не хватает живости, но некоторые её сцены очень хороши, а иные поражают именно своим видением евреев, выступающих антиподами христиан. Не случайно, когда Фернандо спасает Моисея от инквизиции, старый еврей роняет фразу: “Клянусь Иерусалимом, что он не христианин… это верно”.

И уже в финале Моисей бросается к ногам Соррини со словами:

О! Господин!..

Я сожаленья не прошу – у христиан,
Я знаю, господин, оно проступок!
Но вся моя казна твоя!

На что Фернандо, этот символ благородства и умения любить, только-только узнавший о том, что он – еврей, восклицает:

Встань! встань! не унижай себя пред ним,
Будь горд, как я, – иль ты не мой отец!
Встань! – и учися ненавидеть презирая.

А чего стоит потрясающий своей силой духа и уверенностью в том, на чьей стороне правда и благородство, ответ сошедшей с ума Наоми на замечание одного из испанцев “бедная еврейка!”:

Вы думали, что я бедна – но мой отец
Стократ богаче вас – и в столько ж лучше.
Вы думали, что долго буду я
Стоять пред вами на коленах – так ошиблись!
Я буду петь, плясать и веселиться!

Загадкой является само такое отношение Лермонтова к евреям, явно диссонирующее с отношением к ним его современников. Судя по дневникам, Лермонтов крайне редко сталкивался с евреями лицом к лицу и уж точно близко не общался с ними (исключение составляет, пожалуй, лишь личный врач его бабушки доктор Ансельм Леви). Совершенно непонятно и то, что заставило Лермонтова выбрать в качестве сюжета для своей первой пьесы события, происходившие в Испании во время гонений инквизиции на евреев, то есть в 15-м веке. Утверждения Ираклия Андроникова и других лермонтоведов, что поначалу поэт хотел написать пьесы из “русской жизни” и зашифровал в ней гонения на декабристов, звучат смехотворно – никакой связи тут не просматривается. Еще смешнее выглядит версия о том, что пьеса родилась из сочувствия Лермонтова “к освободительной борьбе испанского народа”. Если бы его и в самом деле так волновала эта борьба, то пьеса и была бы об испанцах, и они, безусловно, были бы в ней положительными, а не отрицательными персонажами.

Понятно, что всем этим литературоведа не хватало смелости даже помыслить о том, что побудило юного поэта обратиться к еврейской теме. У Б. Эйхенбаума такая смелость была, и он высказал предположение, что “Испанцы” родились под влиянием печально известного Вилежского дела о кровавом навете, о котором Лермонтов не мог не слышать. Но ведь “Испанцы” это совсем не о кровавом навете; связь если и просматривается, то очень слабая.

Безусловно, правы те, кто считает, что Лермонтова на написание этой пьесы подвигло прочтение “Натана Мудрого” Лессинга и “Айвенго” Вальтера Скотта с их образами благородных евреев, а также “Венецианский купец” Шекспира, с которым он решил вступить в литературный диспут. Лермонтов и в самом деле в то время находился под влиянием этих гигантов, как, впрочем – и в куда большей степени – Байрона и Гейне. Но и это ровным счетом не объясняет выбор эпохи и сюжета “Испанцев” (действия пьесы Лессинга и романа Скотта разворачиваются далеко от Испании и в совершенно иное время), а также того явного восхищения евреями, которое сквозит во многих строчках пьесы. Для того, чтобы написать такую масштабную вещь, Лермонтов должен был прочитать какие-то работы по истории Испании того периода, но нам об этом ничего не известно.

Загадки, связанные с Лермонтовым и его столь нехарактерным отношением к евреям, не могли не породить спекулятивных версий, скорее достойных желтой прессы, чем солидных ученых мужей. Так, еще несколько десятилетий назад Савелий Дудаков выдвинул гипотезу, по которой подлинным отцом Лермонтова был доктор Ансельм Леви, и он же оказал огромное влияние на формирование личности великого поэта. Лермонтов мог узнать об этой тайне только в 16 лет, и тогда образ Фернандо – это alter ego самого автора, внезапно осознавшего свое еврейское происхождение.

Но давайте не будем заниматься спекуляциями, а попробуем разобраться, какое место занимает еврейская тема в творчестве Лермонтова и в его отношении к евреям. Тем более что только “Испанцами” заданные нам Лермонтовым загадки отнюдь не ограничиваются…

Так где же (если отбросить спекулятивные и мистические гипотезы) следует искать истоки столь необычной для его времени юдофилии Лермонтова?

Прежде всего, видимо, в самой натуре поэта, в его склонности всегда быть в оппозиции ко всему и вся, демонстративном стремлении отвергать все, что принято большей частью общества и, наоборот, выражать поддержку и симпатию всему, что это общество отвергает. Это в итоге нашло отражение и в его мировоззрении, которому было не просто чуждо, а даже враждебно всё, что было связано с великорусским шовинизмом и имперским мышлением.

Главным оппонентом Лермонтова в этом смысле, безусловно, был Пушкин. Если Пушкин в “Путешествии в Эрзерум”, “Тазите” и ряде других произведений приветствовал колонизацию Кавказа и навязывание его народам чуждых им обычаев, религии и традиции, то Лермонтов яростно отстаивал право кавказских народов жить так, как они считают нужным. Его гениальный “Беглец” (как, впрочем, и “Мцыри”, и “Бела”) – это прямая антитеза “Тазиту”. Братья героя этой баллады легли “за честь и вольность”, а вот сам Гарун, в чем-то повторяющий судьбу Тазита, лишь “раб и трус”, и не более того.

Говоря попросту, если бы Пушкин и Лермонтов жили в наши дни, то первый, безусловно, горячо приветствовал аннексию Крыма и провозглашение ДНР и ЛНР, а второй занял бы по отношению к действиям России куда более непримиримую позицию, чем кто-либо из современных деятелей российской культуры. Впрочем, насчет Пушкина это даже не предположение – достаточно перечитать его словно написанное в наши дни “Клеветникам России”.

С учетом всего вышесказанного и следует, на мой взгляд, воспринимать стихотворение Лермонтова “Куда так проворно жидовка младая…”, написанное на основе реального события, происшедшего с поэтом в Тифлисе (правда, из его дневниковых записей нельзя понять, чей именно жертвой стал убитый русский офицер – грузина, мусульманина или грузинского еврея, но подчеркивание, что дело происходило в субботу, настораживает).

Итак, да будет мне позволено процитировать эту балладу целиком:

Куда так проворно, жидовка младая?
Час утра, ты знаешь, далек…
Потише – распалась цепочка златая,
И скоро спадет башмачок.
Вот мост! вот чугунные влево перилы
Блестят от огня фонарей;
Держись за них крепче, – устала, нет силы!..
Вот дом – и звонок у дверей.
Безмолвно жидовка у двери стояла,
Как мраморный идол бледна;
Потом, за снурок потянув, постучала…
И кто-то взглянул из окна!..
И страхом и тайной надеждой пылая,
Еврейка глаза подняла,
Конечно, ужасней минута такая
Столетий печали была.
Она говорила: “Мой ангел прекрасный!
Взгляни ещё раз на меня…
Избавь свою Сару от пытки напрасной,
Избавь от ножа и огня…
Отец мой сказал, что закон Моисея
Любить запрещает тебя.
Мой друг, я внимала отцу не бледнея,
Затем, что внимала любя…
И мне обещал он страданья, мученья,
И нож наточил роковой,
И вышел… Мой друг, берегись его мщенья, –
Он будет как тень за тобой.
Отцовского мщенья ужасны удары,
Беги же отсюда скорей!
Тебе не изменят уста твоей Сары
Под хладной рукой палачей.
Беги!..” Но на лик, из окна наклоненный,
Блеснул неожиданный свет,
И что-то сверкало в руке обнаженной,
И мрачен глухой был ответ.
И тяжкое что-то на камни упало,
И стон раздался под стеной, –
В нём все улетающей жизнью дышало,
И больше, чем жизнью одной!
Поутру, толпятся, народ изумленный
Кричал и шептал об одном:
Там в доме был русский, кинжалом пронзенный,
И женщины труп под окном.

Большинство критиков видело в этих строках протест поэта против национальных предрассудков, мешающих двум влюбленным соединиться и т.д., но лично мне видит в них иное – всё то же отстаивание права каждого народа жить по своим законам и обычаям. Но главное здесь заключается в том, в каком свете рисует Лермонтов евреев. Перед нами отнюдь не “презренный еврей” Пушкина и не до смешного жалкие евреи Гоголя. Нет, еврей, отстаивая законы своей веры, способен и на безжалостное убийство, заслуживающее и самого резкого осуждения, и восхищения одновременно. Еврей-рыцарь, как Фернандо, еврей-убийца, как отец Сары – таких образов русская литература до Лермонтова не знала, да и после него они появятся ещё очень нескоро.

С ещё одним столь же необычным образом еврея мы сталкиваемся в поэме “Сашка”, написанной Лермонтовым в возрасте 21-22 лет и представляющей собой попытку антитезы к “Евгению Онегину”. Вспомним судьбу отца героини этой поэмы еврейки Тирзы:

Когда Суворов Прагу осаждал,
Её отец служил у нас шпионом,
И раз, как он украдкою гулял
В мундире польском вдоль по бастионам,
Неловкий выстрел в лоб ему попал.
И многие, вздохнув, сказали: “Жалкой,
Несчастный жид, – он умер не под палкой!”
Его жена пять месяцев спустя
Произвела на божий свет дитя,
Хорошенькую Тирзу. Имя это
Дано по воле одного корнета.

Причем здесь корнет – непонятно, так как Тирца (Тирза) – это очень распространенное еврейское имя, означающее “угодная, желанная”. Но да Бог с ним, с корнетом – оказывается, есть евреи, которые умирают не под палкой, а бесстрашно гуляя под свистом пуль и картечи по бастионам.

И всё же, самым замечательным в этой, возможно, не самой удачной Лермонтовкой поэме, это, безусловно, образ Тирзы – еврейской проститутки, столь притягивающей к себе главного героя:

Одна из них (красавиц) не вполне
Была прекрасна, но зато другая…
О, мы таких видали лишь во сне,
И то заснув – о небесах мечтая!
Слегка головку приклонив к стене
И устремив на столик взор прилежный,
Она сидела несколько небрежно.
В ответ на речь подруги иногда
Из уст ее пустое “нет” иль “да”
Едва скользило, если предсказанья
Премудрой карты стоили вниманья.

Она была затейливо мила,
Как польская затейливая панна;
Но вместе с этим гордый вид чела
Казался ей приличен. Как Сусанна,
Она б на суд неправедный пошла
С лицом холодным и спокойным взором;
Такая смесь не может быть укором.
В том вы должны поверить мне в кредит,
Тем боле, что отец её был жид…

Так что же может попросить оказавшаяся в публичном доме еврейка от своего клиента – молодого русского аристократа? Тирза просит Сашку… повести ее в театр, в котором в то время женщина не могла появиться без сопровождения мужчины. И, согласитесь, в самой этой просьбе проявляется вся красота её души, всё её отличие от подруг по судьбе.

Увы, мы можем лишь строить предположения о том, кто был прототипом Тирзы. Кто знает, может, молодой Лермонтов и в самом деле встретил в одном из публичных домов Петербурга польскую еврейку, поразившую его не только красотой, но и умом, и умением сильно и глубоко чувствовать.

Что касается других стихотворений Лермонтова на еврейскую тему, то если с “еврейскими мелодиями” всё более-менее ясно (хотя и считать их переводами из Байрона можно очень условно)… Если более-менее понятно, что источник знаменитой строчки “и звезда с звездою говорит” следует искать в 19-м псалме Давида (Лермонтов знал Псалтырь наизусть), то с “Веткой Палестины” возникает немало вопросов.

Допустим, А.Н. Муравьев говорил правду, когда утверждал, что Лермонтов написал это стихотворение в его квартире, в “образной комнате”, “при виде палестинских пальм, принесенных мною с Востока”. Но каким образом были рождены следующие строки:

Молитву тихую читали,
Иль пели песни старины,
Когда листы твои сплетали
Солима бедные сыны?

Российский исследователь Д. Щедровицкий, безусловно, прав, когда утверждает, что Лермонтов здесь говорит об изготовлении лулава – специальным образом уложенной пальмовой ветви, входящей в “четыре вида растений”, являющихся главным атрибутом во время еврейской молитвы на праздник Суккот (“Кущей”). Но откуда Лермонтов мог знать об этом еврейском обычае?! Где и когда он мог его наблюдать?!

Впрочем, повторю, Лермонтов – это самое загадочное явление русской литературы, и у нас до сих пор нет ответов, каким образом родились те или иные его строки, содержащие в себе подчас подлинные пророчества, а также не только художественные, но и научные прозрения.

Кто знает – может, он всё ж таки был немножечко еврей? Если не по крови, то по духу…

Люкимсон Пётр

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Лермонтов о евреях