Репатриация в Израиль. Леомар Фурман

Седьмого ноября 1979 года мои родители – Перель Розенштрах и Леонид Фурман (на восемьдесят втором году жизни, каждый), отправились «на постоянное место жительства в Израиль. Собственно, полное имя мамы было – Полина Моисеевна, а девичья фамилия – Розенштраух. Но, при переводе еврейской фамилии «Розенштраух» с украинского на русский, была потеряна буква «у». A в период борьбы Советской власти с «космополитизмом» в конце сороковых годов, при очередной смене паспортов, были «вскрыты» соответствующими органами подлинные имена мамы и её отца, записанные в 1898 году в метрике – Перель Мошковна. По прибытии в Израиль, в аэропорту им. Бен-Гуриона, маме была изменена фамилия на Фурман, т.к. в то время в Израиле не понимали, как могут быть у мужа и жены разные фамилии.

Репатриация в Израиль – это было их самостоятельное решение, поддержанное мной. За несколько недель до этого со мной встретилась их многолетний участковый врач – друг семьи, еврейка, к тому времени – зав. отделением поликлиники. Она предупредила меня: «…у мамы рак прямой кишки в последней стадии. Из-за возраста, тяжёлой болезни сердца и диабета, операция по удалению опухоли совершенно невозможна. Она должна предупредить меня, что, из-за непрохождения кишечника, мама может не вынести дорогу в Израиль».
Болезнь не была секретом для родителей, и это только укрепило наше решение о скорейшей репатриации в надежде на чудо израильской медицины.

Было ещё одно обстоятельство, которое подталкивало родителей к скорейшему отъезду – они не хотели оказаться тормозом для моей семьи. Дело в том, что незадолго до них подала документы на выезд в Израиль религиозная семья нашей дочери Лены Шнейдер с мужем Мишей и годовалой дочкой Эстер. Мы не считали возможным подавать документы на выезд одновременно с ними, т.к. в случае отказа (у меня была вторая форма секретности) и последующего увольнения с работы (что было нормой) все бы мы оставались без средств для существования.

Сразу после их репатриации, в декабре 1979 года мы вчетвером: я, Неля, наш сын Саша и Нелина мама – Татьяна Захаровна (Тойба Зеликовна) Каневская подали документы в ОВИР для выезда на ПМЖ в Израиль.

Неле предложили закончить тему и уволиться с работы, что она и сделала. Меня же, к моему удивлению, не тронули, и я продолжал свою работу главного конструктора завода – начальника конструкторского отдела. При этом я два месяца в году исполнял обязанности главного инженера завода, когда директор или главный инженер уходили в отпуск.

Разрешение на выезд мы получили в конце февраля 1981 г., а шестого апреля наша семья (четыре поколения) воссоединилась в Иерусалиме.

В 1982 г. умерла от инфаркта моя мама, в 1985 г. умерла мама Нели, в 1987 г. умер мой отец. Они похоронены в Иерусалиме.

В эти же восьмидесятые годы умерло всё предыдущее поколение нашей родни: братья мамы в Одессе и Николаеве, тётя и дядя Нели в Киеве, тётя Нели в Нью–Йорке.

Наше поколение стало старшим, а мы с Нелей – наиболее осведомлёнными о наших корнях, об ушедших.

Я никогда не был сионистом, но с большим интересом и сочувствием следил за боями почти безоружных евреев с арабами после провозглашения по решению ООН еврейского Государства Израиль. Сталин в то время надеялся, что это еврейское государство станет его сателлитом, и в советских газетах печатались статьи с явным сочувствием к борьбе евреев. И все это на фоне оголтелой антисемитской кампании против евреев внутри страны. После смерти Сталина я уже не верил в марксистскую идеологию, а после войны 1967 года старался не пропускать ни одной передачи «Радио Израиля», «Немецкой волны» и «Свободы», благо я купил прекрасный японский транзисторный приемник, привезенный дальней родственницей Нели из Америки.

После победы в Шестидневной войне переселение в Израиль стало моей мечтой. Реально же я это себе не представлял даже в отдаленном будущем, ведь Неля даже слышать об этом не хотела, а у меня уже была на работе вторая форма секретности.
Моя мечта не была связана с сионистскими воззрениями, и об Израиле я ничего не знал. Тысячелетиями произносимая евреями фраза «В будущем году в Иерусалиме!» стала мне знакома совсем недавно, поскольку ни родителями, ни бабушкой она никогда не произносилась. До замужества Лены я ни разу не был в синагоге. Даже в Еврейском театре я был всего один раз незадолго до убийства Михоэлса. Мама мне переводила с идиш на русский. Но я не был равнодушен к еврейской музыке и к литературе о еврейской жизни. Я перечитал полные собрания сочинений Шолом-Алейхема, Фейхтвангера, Томаса Манна. Я гордился Голдой Меерсон, когда она была послом в Москве и ею же, но уже Голдой Меир, когда она же стала главой правительства Израиля.
Так получилось, что наши с Нелей друзья были либо евреями, либо людьми, как-то связанными с евреями. Но в работе у меня никогда не было никаких предпочтений, кроме деловой квалификации работника. Моими заместителями был вначале русский – Евгений Сапцов, а последним — полукитаец – Валерий Пань. Они были моими друзьями и часто бывали у нас с Нелей в гостях.
Мое, тогда иллюзорное, желание репатриироваться в Израиль было связано только с одним – я хотел, чтобы мои дети и внуки жили в стране, где они не будут вторым сортом и сумеют продвигаться по жизни исключительно в соответствии со своими способностями в равной конкурентной борьбе.
Если это сионизм, то я был сионистом.

В 1977 году мечта начала становиться реальностью.

В мае этого года наша Лена вышла замуж за Мишу Шнейдера, с которым в одной группе закончила институт, они оба получили специальность «математик-программист». Миша, с его слов, стал религиозным еще в тринадцать лет.
Oн отождествлял себя с хасидами-хабадниками, и поэтому послал запрос в Америку Любавичскому ребе о том, куда ему ехать: в Америку или в Израиль.
Получив указание ехать в Израиль, он обратился ко мне с просьбой дать им с Леной письменное разрешение на выезд. Я сказал, что дам разрешение после того, как он в течение двух лет покажет, что как обычный человек сможет работать и содержать семью. Лена запротестовала, но Миша принял мои условия.

По распределению в институте Миша, как молодой специалист, вышел на работу в какое-то учреждение в отдел антисемитов «коммунистического труда» (слово «антисемитов» – это я добавил). В один из первых дней его работы там, в обеденный перерыв, когда он читал какую-то редкую религиозную книгу на иврите, на него набросился начальник отдела, вырвал силой эту книгу и, в борьбе за нее, разбил Мише очки. Попытки Миши добиться через райком партии возврата книги не увенчались успехом. Миша уволился и с тех пор стал работать сторожем.

Понимая опасность такого состояния для них, я уже сам хотел, чтобы они как можно скорей покинули эту страну.

Как только они и, почти одновременно с ними, мои родители подали документы за разрешением на выезд в Израиль, я письменно подал директору своего завода заявление с просьбой снять с меня секретность и документы с грифом «секретно» на мое имя не направлять.
Одновременно я предупредил всех своих сотрудников-евреев, что я сам тоже собираюсь подавать документы на выезд в Израиль.

Миша считался в Москве в религиозных кругах знатоком Торы, и незадолго до отъезда с ним встретился сотрудник МГБ, который три часа уговаривал Мишу отказаться от отъезда. Он обещал, что Мишу пошлют в Америку для повышения квалификации, а затем, возможно, он станет главным раввином Москвы (или России). Отказ Миши очень огорчил его. Главным раввином был вскоре назначен Шаевич из Биробиджана.

После того, как 7 ноября 1979 года мои родители и семья Лены с полуторагодовалой Эстер покинули Союз, мы подали документы для получения разрешения от властей на выезд в Израиль.

Об Израиле мы знали очень мало. Я уже отмечал, что до нас в 1973 году, туда из Ленинграда репатриировалась семья Блюминых: мамина двоюродная сестра Хая, ее сын Яков с женой Аленой. Это Алена всем нам выслала вызовы на репатриацию и опекала там моих родителей до нашего прибытия. В письмах на мои вопросы она отвечала, что у меня в моем возрасте очень мало перспектив устроиться на работу по специальности. Максимум, что я смогу получать – это 350-400 долларов в месяц. От папы мы получали письма с просьбой выслать лекарства для мамы, почтовые конверты и бумагу для писем. В одном из своих писем он просил купить для них разные сорта чая в магазине Чайуправления на Кировской. Но к тому времени чай в Москве стал дефицитом, и в указанном магазине прилавки были пусты. Лена писала свои письма на каких-то обрывках бумаги, частично авторучкой, частична карандашом.

У нас сложилось искаженное представление о том, что нас ждет, о стране и о возможности нашего устройства на работу. Не было ясности и в том, где нас поселят, – в то время деньги на съем квартиры не выдавались и мы зависели от того, в какой центр абсорбции нас направят.

Второго апреля 1981 года мы с Нелей и почти шестнадцатилетним Сашей отбыли в Израиль. Вместе с нами переселялась и мама Нели.
Репатриация осуществлялась через Вену. Там сразу выяснилось, что из семидесяти человек наших попутчиков, лететь в Израиль собираются только семеро, а остальные нацелены на эмиграцию в Америку. Кроме нас в Израиль направлялся одинокий старик-парикмахер, которому заочно сосватали невесту на юге страны, и женщина со странным великовозрастным сыном, которому она сразу же по прибытии в Израиль стала подыскивать невесту.

Шестого апреля 1981 года мы приземлились в Израиле в аэропорту Бен-Гурион.

В аэропорту нам выдали деньги на карманные расходы и отвезли в центр абсорбции в шести километрах от Иерусалима. Нас поселили в двухэтажном четырехквартирном домике на втором этаже в трехкомнатной квартире. Квартира была обставлена очень скромно, но имелась вся необходимая для нашей семьи мебель. Все оказалось гораздо лучше, чем мы ожидали, черпая сведения из писем папы и Алены. Войдя в предоставленную нам квартиру, Неля сразу сказала, что готова в ней прожить всю оставшуюся жизнь. Мы буквально обалдели от изобилия продуктов, войдя в крохотный магазин в центре этого поселка.
Рядом с нашим домом, но в глубине поселка в одноэтажном четырехкомнатном домике жили мои родители. В этот домик их поселили вместе с семьей нашей дочери, но, поскольку мама систематически нарушала кашрут, семья Лены вынуждена была покинуть это жилье.
Они сняли квартиру в очень религиозном районе Иерусалима. 22 мая 1980 года Лена родила сына, которому дали имя Цви-Герш, по-русски – Гриша, в честь Мишиного деда.

К нашему приезду Гриша, которому был почти год, не только не стоял, но даже не мог самостоятельно оторвать голову от кроватки. Семья испытывала большие денежные трудности, поскольку Лену, с ее с двумя малыми детьми, на работу по специальности никто не брал, и они жили на мизерную стипендию из иешивы, которую получал Миша.

К моменту приезда в Израиль мы с Нелей уже немного знали иврит, ведь больше года по воскресеньям занимались в Москве у подруги Лены, находившейся в отказе. Поэтому могли себе позволить сбегать по очереди через день с занятий по ивриту в ульпане для того, чтобы нянчить Гришу. Эсю отводили к няне из соседнего дома, к жене раввина. Вначале Лена собиралась нам за это платить, но выяснилось, что для этого у нее нет денег, и мы стали довольствоваться тем, что она возвращала нам деньги за проезд на автобусе к ней и обратно.

Выходя в центре города из автобуса, чтобы пешком пройти в религиозный район, где они снимали квартиру, я чувствовал себя счастливым, я радовался, что все мы здесь, в этом городе, в этой прекрасной стране. Ощущение счастья, что мы здесь, меня не покинуло ни разу за двадцать восемь лет.

Мне не нравится засилье религиозных, совсем не нравится теперешнее правительство, в особенности, его русскоязычная часть, не нравится еще многое, но я люблю эту страну, и она все эти годы отвечает мне взаимностью.

Когда мы приехали в Израиль, в стране была дикая инфляция, и она увеличивалась непрерывно до 1984 года, когда достигла 450% за один год. Но это были «еврейские штучки», ибо все выплаты были привязаны к индексу цен, и инфляция почти совсем не отражалась на нашем бюджете. Нужно было только быстро потратить деньги до их обесценивания или положить в банк на программу сбережений, привязанную к индексу цен. Тогда-то и появились в Израиле холодильники с огромными морозильными камерами.

С инфляцией удалось справиться только в 1985-86 годах, когда главой правительства национального единства стал Шимон Перес, а министром финансов – Дан Меридор.

В связи с инфляцией, все серьезные финансовые расчеты велись в долларах с пересчетом на израильскую валюту того времени. И я все свои расчеты вел в долларах.

Мы на троих первые шесть месяцев получали стипендию как учащиеся в ульпане в размере около 140 долларов. Потом мне оформили пособие по безработице в размере 120 долларов, но при этом Неля дополнительно получала какую-то стипендию, т.к. начала учиться на повышенных курсах иврита.

Мама Нели стала с первого месяца нашего приезда получать в виде пособия по старости 125 долларов в месяц. Тогда доллар был, приблизительно, в 2,5 сильнее по своей покупательной способности, чем сейчас. Спустя десять лет, когда приехала Лима, это пособие составляло триста долларов, а спустя двадцать восемь лет, в 2009 году, социальное пособие по старости одинокому репатрианту старше восьмидесяти лет составляет 600 долларов, и это без учета доплаты для съема квартиры.

В октябре 1981 года нам предложили постоянное социальное жилье – трехкомнатную квартиру на третьем этаже в новом прекрасном доме. Несмотря на то, что у нас было право на отдельную квартиру для нас и однокомнатную квартиру для мамы Нели, мы тут же согласились. До нас от этой квартиры отказались аналогичные семьи, приехавшие раньше, еще и потому, что гостиную портил стоявший в ней посредине несущий столб. С помощью чешских книжных полок, которые мы привезли с собой, я обыграл этот столб, и у Саши образовалась отдельная комнатка.

В этом же новом районе Иерусалима жили в центре абсорбции приехавшие сразу после нас Стелла с дочкой и внуком. Там же, недалеко, жили в предоставленной им трехкомнатной социальной квартире все Блюмины: тетя Хая, ее сын Яша и невестка Алена, приехавшие в Израиль в 1973 году.

Несмотря на то, что я прибыл в Израиль в возрасте пятидесяти трех лет, я был уверен в своих силах, не нервничал и спокойно искал работу. Я вел переговоры в разных местах и, наконец, договорился с совладельцем одного из предприятий о начале работы. Фактически на одной территории этого предприятия размещалось два завода: один – по выпуску медных профилей, другой – по выпуску алюминиевых профилей. Численность рабочих была в медном – свыше ста человек, а в алюминиевом – свыше четырехсот. Профили изготавливались на американских автоматических прессах методом продавливания через фильер заготовок, нагретых до пластического состояния. Для удобства транспортировки профили нарезались прутками длиной по шесть метров. Каждый из заводов возглавлялся одним из инженеров – двоюродных братьев, совладельцев предприятия.

К проходной этого предприятия меня привел мой троюродный брат Яша Блюмин, который снимал помещение для своей мастерской рядом с этими заводами. Там мы услышали русскую речь, и этот незнакомый нам человек отвел меня к владельцу производства медных профилей. Тот, после пятиминутного разговора со мной, согласился взять к себе инженером.

Но все сорвалось: на следующий день началась война в Ливане, и он, офицер-резервист, был призван в армию.

В связи с тем, что мое устройство в качестве инженера откладывалось, а деньги на жизнь заканчивались, я устроился на работу на соседний алюминиевый завод в качестве рабочего-контролера с минимальной зарплатой. На предприятии производственными рабочими были, в основном, арабы с территорий, а в инструментальном отделении бригадирами на прессах электриками и т.д. работали местные квалифицированные кадры или репатрианты. Контролерами работали пять-шесть инженеров из России. Каждый работал с двумя-тремя парами упаковщиков-арабов, проверял вначале размеры и качество изготовленных профилей, а затем – правильность их упаковки.

Двадцатого января 1982 года я вышел впервые на работу. Цех не отапливался, и по нему гулял холодный зимний ветер, т.к. ворота с двух сторон часто открывались для проезда транспорта. Сидеть ни контролерам, ни рабочим не разрешалось, поэтому я впервые целый день простоял на ногах.
После этого мы с Нелей поехали общественным транспортом встречать семью брата Нели. У меня был настолько изможденный вид, что Этточка испугалась. На представленном им бесплатном транспорте нас и их поздним вечером довезли до центра абсорбции, где раньше жили и мы.

В нашей новой квартире Неля приготовила прекрасный ужин, но у нас не было денег на такси, чтобы привезти их из центра абсорбции к нам домой. Впервые с предыдущей весны начался дождь, перешедший вскоре в ливень. Мы их оставили на попечение наших приятелей, а сами на автобусах с пересадкой отправились домой.

Я продолжал работать контролером, но в марте меня вызвал к себе хозяин завода. Ему кто-то сообщил, что его двоюродный брат до мобилизации хотел меня взять к себе на завод на работу инженером. Он мне предложил в порядке испытания разработать сложное полуавтоматическое устройство и, после его изготовления и успешного внедрения в производство, в конце мая перевел меня на должность инженера к себе в отдел.

Я работал в качестве «думающего инженера», должен был находить причины технических неполадок и расшивать узкие места на заводе. Я подчинялся только хозяину и был единственным, кроме хозяина, инженером на заводе. Хозяева, два брата, лично заказывали оборудование в Америке, своими руками его монтировали и лучше всех разбирались в механике и электрооборудовании всего, что имелось на заводах. В случае неполадок, с которыми не могли справиться соответствующие службы, хозяин сам включался в устранение неисправностей. Сотрудники знали, что, если хозяин приходит на работу в чистом костюме и при галстуке, значит, у него назначена какая-то важная встреча на стороне.

Предсказания Алены не оправдались, и я, уже в возрасте почти пятидесяти четырех лет, начал работать с июля 1982 года инженером. Если моя зарплата первые пять месяцев на должности контролера составляла в среднем 400 долларов в месяц, то после перевода на работу инженером сразу была поднята до 600 долларов в месяц.

В августе 1982 года умерла моя мама, и мы папу забрали к себе. Папа мне одолжил недостающую сумму, и я купил свою первую машину – новенькую японскую «Субару».

С большим трудом нам удалось преодолеть бюрократическую неповоротливость системы и добиться обмена нашей трехкомнатной квартиры общей площадью 90 кв.м и квартиры, выделенной родителям, площадью 60 кв.м, на четырехкомнатную квартиру площадью 94 квадратных метра. Все три эти квартиры были социальным жильем, предоставляемым государственной организацией в пожизненное пользование.

Я успешно работал и периодически требовал повышения зарплаты. Хозяин шел навстречу моим требованиям, и последние пять месяцев перед увольнением в августе 1983 года моя месячная зарплата в среднем составляла 850 долларов.

На мое очередное требование о повышении зарплаты хозяин ответил отказом. Я предполагал, что он меня не захочет отпустить, а он, очевидно, думал, что в моем возрасте я никуда не уйду. Но у меня была возможность устроиться на военный авиамоторный завод, и в конце августа 1983 года я уволился.

В это время военная авиационная промышленность Израиля приступила к разработке своего нового самолета «Лави» на базе американского истребителя «F-16». Мы с Нелей, наряду с другими инженерами, были приняты на этот завод в связи с набором под этот проект. Из соображений секретности мужа и жену нельзя было принимать в одно и то же подразделение завода, поэтому Неля была принята инженером-конструктором в отдел проектирования оснастки, а я – инженером-технологом по металлообработке в технологический отдел. С учетом предыдущего опыта в Союзе нам была присвоена высокая категория квалификации и, соответственно, заработной платы. Мне – на одну ступень ниже самой высокой, а Неле – на две ступени. Начальники подразделений работали по индивидуальным договорам, и сетка по оплате на них не распространялась.

В этот период 60% акций завода принадлежали нашему Министерству Обороны, а 40% – крупнейшей американской моторостроительной кампании Pratt & Whitney.

На заводе была очень сильная профсоюзная организация, входящая в состав единого профсоюза Израиля, поэтому, кроме высокой зарплаты, у работников было большое количество социальных льгот, оговоренных договором с руководством завода. У меня были водительские права и машина, поэтому моя зарплата сразу возросла почти на 40% по сравнению с Нелиной. При этом я машиной для транспортировки на работу не пользовался, всех работников завода привозили из их домов на завод и обратно на прекрасных междугородних автобусах. Автобусы собирали работников в радиусе до ста километров, а после доставки нас на завод к семи часам утра меняли номера и снова становились рейсовыми.

В ноябре 1983 года мы переехали в новую квартиру. Квартира находилась в другом новом районе, гораздо ближе к центру Иерусалима. Считалось, что эта квартира имеет четыре с половиной комнаты, т.к. в ней рядом с кухней располагается отсек гостиной с большим окном, называемый уголком для приема пищи. Этот уголок легко мог быть превращен в пятую изолированную восьмиметровую комнату, что мы с Сашей и осуществили своими силами.

В том же районе, недалеко от нас, Лена и Миша купили на льготную для репатриантов ссуду крохотную трехкомнатную квартиру на последнем этаже пятиэтажного дома. В этой квартире родилась Перла. Лена, сдав экзамен на вождение, стала активно пользоваться моей машиной, благо посреди недели она мне была практически не нужна.

На заводе я сразу зарекомендовал себя, как квалифицированный специалист, и вскоре под мое руководство была передана группа инженеров-технологов. При этом мне не увеличили зарплату, и я через месяц отказался от руководства ими, о чем поставил в известность начальника отдела.
Еще через месяц, когда выяснилось, что без меня они не справляются с работой, меня вызвал к себе начальник отдела кадров, гроза всех на заводе. Разговор шел на повышенных тонах. Он орал на меня, но я на своем слабом иврите возражал, что я не в кибуце и с уравниловкой не согласен. Я был уверен, что если он меня уволит, я сумею вернуться на прежнюю работу. В конце концов, он сменил тон, сказал, что мне поднимут категорию до максимальной, а, следовательно – и зарплату на 15%, но я об этом никому не должен говорить.

В 1985 году состоялась свадьба Саши с Олей. Ему еще не исполнилось двадцать лет, а Оле – девятнадцать.

Тридцать первого января 1988 года у Саши с Олей родился сын, которому дали имя Йоэль (еврейское имя моего отца, по мнению Саши), а шестого апреля 1989 года – дочь Даниэль-Това (Това – в память о маме Нели).

В 1986 году Саша после получения первой степени в Иерусалимском университете и прохождения офицерского курса получил первое воинское звание и стал служить в штабе военно-воздушных сил по своей специальности программиста.

В этом же году мы с Нелей совершили двадцатидвухдневную организованную автобусную экскурсию по странам Европы от Рима до Лондона.

В 1987 году умер папа, и я, оправившись после обширного инфаркта, решил выкупить нашу квартиру. Мы в ней уже жили как в социальном жилье, и квартира была нам продана за полцены – за тридцать восемь тысяч долларов (в начале 2010 г. наши соседи по дому продали свою, аналогичную нашей, квартиру за триста шестьдесят пять тысяч долларов).

В мае 1988 года бригада из трех специалистов с нашего завода была командирована в Америку на один из заводов фирмы «Pratt & Whitney» для того, чтобы освоить у себя выпуск высокоточной и сложной продукции, передаваемой нам на производство по кооперации.

В бригаду входил мой начальник отдела, который свободно говорил по-английски, начальник отдела контроля и я – основной исполнитель работ. На обратном пути, в Нью-Йорке, я посетил всех киевских родственников Нели, которые эмигрировали туда к этому времени. После возвращения я успешно обеспечил технологическую поддержку производства этих изделий, и до сих пор завод выпускает их в качестве запчастей для истребителей «F-16».

В связи с тем, что Америка перестала финансировать проект «Лави», завод стал испытывать большие финансовые трудности. Работа над проектом была прекращена.

В 1988 году началось поэтапное увольнение сотрудников. Профсоюз дал согласие на увольнение первой группы только после того, как забастовкой удалось добиться повышенной компенсации увольняемым. Наша бурная забастовка проходила у министерства финансов, сопровождалась взломом дверей министерства, поломкой компьютеров и была подавлена полицией с применением слезоточивого газа. Неля в это время с группой забастовщиков дежурила у дома министра. В числе других была уволена и Неля с выплатой повышенной компенсации. Последний день она была на работе в четверг, двадцать пятого августа.

26 августа 1988 года, на следующий день, вечером в пятницу погиб Илья, брат Нели.

Еще утром в этот день он посетил нас, а вечером на своей машине отправился отдохнуть у моря. Проплыв небольшое расстояние от берега, в неспокойном в этот вечер Средиземном море, он потерял сознание и утонул. Все это произошло на глазах жены и тещи. Врачи констатировали смерть от сердечного приступа. Ему было сорок девять лет.

С Ильей и Этточкой мы были дружны в Москве, вместе праздновали и вместе отдыхали с детьми в Подмосковье, в Пярну, в Соколовке под Киевом, но особенно мы сдружились здесь, в Израиле. Илья был абсолютно предан своей семье и нам. Это был наш надёжный друг, на помощь которого всегда можно было рассчитывать. Была полная уверенность, что этот человек никогда не подведёт.
Трагическая гибель Ильи потрясла нас, и боль от его утраты не прошла по сей день.

Наша Лена родившемуся в октябре этого же года мальчику в память о погибшем дяде дала имя Илья. Илья Шнейдер родился уже в новом двухэтажном коттедже, который купили Лена и Миша в нашем же районе. К этому времени они стали религиозными сионистами и ушли от движения «Хабад». Миша пошел в армию и проходил сокращенную (по возрасту) службу в качестве сапера.

Я успешно продолжал работать, был ведущим работником завода, но завод стал убыточным, и велись активные переговоры о его продаже в частные руки. Всех работников, независимо от занимаемой должности, достигавших пенсионного возраста, переводили на пенсию и немедленно увольняли. В июле 1992 года завод был продан в частные руки, и по договору о продаже должно было быть уволено больше половины оставшегося состава с выплатой повышенной компенсации. Мне оставалось десять месяцев до пенсии, и я попросил руководство включить меня в список увольняемых. Главный инженер вызвал меня, выразил сожаление, что я хочу уйти, но понял мои мотивы и дал согласие на мое увольнение.

Девятнадцатого июля 1992 год я прекратил работу на заводе, но мне еще два месяца платили зарплату, и только десятого октября завод со мной полностью рассчитался, выплатив мне повышенную компенсацию. Еще восемь с половиной месяцев государство платило мне пособие по безработице, чуть меньше моей последней зарплаты, а с августа 1993 года я стал получать производственную пенсию в размере 30% от основной зарплаты.

Суммарно при увольнении мы получили под расчет более ста тысяч долларов.
Неля, которая состояла в пенсионом фонде всего пять лет, осталась без производственной пенсии. Накопленный ею пенсионный фонд мы изъяли, и он вошел в сумму, полученную ею в связи с увольнением. Большую часть полученных при увольнении денег мы потратили, как на выкуп своей квартиры, так и для единовременной помощи Лене и Саше в покупке их квартир.

1992 год, помимо того, что я прекратил работу, был годом значительных событий в жизни всей нашей семьи:

Мы с Нелей, впервые после репатриации, летом посетили Москву по приглашению Толи и Веры Лейнов, встретились со всеми друзьями и родственниками.

Саша демобилизовался из армии в звании капитана ВВС для того, чтобы завершить докторскую диссертацию в Иерусалимском университете, и вся его семья переехала из Тель-Авива в Иерусалим.

Семья Лены переселилась в купленный ими четырехэтажный дом в маленьком прекрасном городке на «территориях» в семнадцати километрах от нашего дома и там у них родился Ирмик (Ирмиягу). Там же, спустя четыре года, родился Беня (Биньямин).

ПАДЕНИЕ ЖЕЛЕЗНОГО ЗАНАВЕСА

В моем понимании, Хрущев, Горбачев и Ельцин – это те руководители советской партократии, которые внесли решительный вклад в демократизацию страны.

Хрущев развенчал Сталина, освободил оставшихся в живых политзаключенных (в то числе – нас) и ликвидировал крепостное право в деревнях.

Горбачев освободил Сахарова из ссылки, разрушил Берлинскую стену, открыл ворота страны и разрешил почти свободную эмиграцию,

Ельцин избрал капиталистический путь развития для страны, пошел на сближение с Америкой и Европой, обеспечил в России полную свободу слова и был первым за семьдесят лет руководителем страны, который сам, добровольно ушел в отставку.

На базе изменений, которые произвел Горбачев, в конце восьмидесятых годов началось большое движение в Израиль, вначале – в гости на разведку, затем – алия (так называется репатриация в Израиль). Мы с Нелей охотно содействовали этому процессу, приглашали наших родных и друзей к себе в гости. Но отнюдь не все из наших знакомых русскоязычных израильтян готовы были, как мы, нести связанные с этим неудобства и материальные затраты. Так коллега по заводу, бывший одессит, со смехом рассказывал, как он отговаривает свою родню приезжать, рассказывая, что у нас очень опасно, ходим в противогазах.
Одними из первых в конце 1988 года прибыли в гости на три недели родители Миши (мужа нашей дочки) – Евгения Григорьевна Дегтярь и Александр Еремеевич Шнейдер.
Почти сразу вслед за их отъездом, в одно из посещений семьи Лены, мы застали там многосемейную группу из девяти человек – новых репатриантов. Это были три поколения двух семей, из которых близким человеком была только старшая по возрасту фронтовая подруга Евгении Григорьевны. Мы с Нелей тут же решили приютить у себя бабулю, понимая, что она с вшитым стимулятором работы сердца не выдержит такой тесноты и цыганщины. Она прожила у нас на полном обеспечении три недели и очень не хотела переезжать в трехкомнатную квартиру, снятую ее дочерью.
До конца 1991 года мы приняли у себя десять групп гостей и репатриантов по два-три человека одновременно. Для приезда гостей нужно было оформить официальный платный вызов, а для репатриантов нужно было снять (арендовать) квартиру. Я снимал квартиры, завозил на багажнике своей машины минимально необходимую мебель, сам ее разбирал, собирал и благоустраивал ещё много семей.
Всех гостей я встречал и отвозил в аэропорт на своей машине.

Гости и репатрианты своё пребывание у нас никак материально не компенсировали. Особенно тяжело приходилось Неле, которая в этот период уже не работала и несла всю физическую нагрузку по обслуживанию. Но мы считаем, что это было нашим долгом, и не жалеем о вложенном труде и материальных затратах.

Первым гостем летом 1989 года был у нас Виктор – брат Нели. Он пробыл у нас пять недель, знакомился со страной и нашими друзьями. Вслед за ним у нас гостили три недели наши многолетние московские друзья – Моисей и Мила Городецкие.

В январе-феврале 1991 года, во время войны в Персидском заливе, когда Ирак стал обстреливать «скадами» Тель-Авив, началось перемещение оттуда жителей в менее опасные районы страны. Конечно, в первую очередь наш сын Саша перевез к нам наших внуков – трехлетнего Йоэля и почти двухлетнюю Даниэль. Саша и его жена продолжали работать в Тель-Авиве и приезжали в Иерусалим к нам только ночевать и на выходные. Родители жены Саши жили в соседнем с нами дворе, и внуки имели возможность перемещаться от одной бабушки к другой.

Из-за опасения, что при обстреле могут быть применены химические снаряды, жители по всей стране должны были создавать отсеки в своих квартирах, герметизированные с помощью полиэтиленовой пленки и клейкой ленты. При объявлении тревоги и до отбоя нужно было надевать противогазы, а малых детей помещать в специальные устройства из полиэтилена с подкачкой воздуха.

Я противогаз не надевал, ведь у меня аллергия на резину, а нашей дочке Леночке так ни разу и не удалось засунуть Илюшу, которому было два с половиной года, в этот полиэтиленовый контейнер.

На второй день после окончания войны, в конце февраля, к нам прибыли Моисей и Мила Городецкие, а в начале марта – их дочка Таня с мужем. На этот раз это была репатриация. Тогда же, в марте 1991 года, репатриировался Виктор, брат Нели, с женой и двумя сыновьями. Мы заранее арендовали для них трехкомнатную квартиру на первом этаже нашего же дома, и они сразу туда въехали.

Еще через месяц к нам приехали знакомые по Москве из соседнего с нами дома. Десять лет назад, когда мы покидали Москву, семья соседей состояла из матери и ее двух дочерей – незамужних молодых женщин-двойняшек. Никакой близости у нас с ними не было, а о степени родственной связи с ними можно судить по фразе главы этой семьи: «Кто такая Неля?! Это же родная племянница… мужа моей дальней родственницы!» К моменту их репатриации одна из молодых женщин вышла замуж, и из аэропорта они поехали устраиваться сразу в район Тель-Авива, а мать с незамужней дочерью – к нам. Жили у нас три недели, пока мы им не подыскали съемную квартиру. По моей просьбе, наш сын в Тель-Авиве закрепил своей гарантийной подписью договор семьи второй дочери на съем квартиры.
После переезда матери и дочки на съемную квартиру в другом районе Иерусалима, они потеряли к нам всякий интерес, и больше мы с ними не общались.

В августе 1991-го репатриировалась из Николаева моя двоюродная сестра Лима. Она прибыла одновременно с семьей своей дальней родственницы – одна боялась решиться на это. Для размещения членов семьи родственницы Лимы, я должен был подыскать квартиру, внести за нее залог и обеспечить квартиру минимальным количеством спальной мебели. Лиму мы поселили у себя, и она прожила у нас с Нелей восемь месяцев.

Приблизительно в это же время репатриировались в Израиль родители мужа Лены. Они не хотели жить отдельно от семьи сына, и поэтому была осуществлена пристройка еще одной двенадцатиметровой комнаты к коттеджу семьи Лены и Миши Шнейдеров. У Лены в то время еще не было своей машины, и она пользовалась моей. Поэтому я, естественно, принял значительное участие в оборудовании этого жилья.

ЛЮДИ И СУДЬБЫ

МОИ ДРУЗЬЯ ПО ССЫЛКЕ:

Виктор Яструбинский. После амнистии и отъезда всех нас из ссылки, Виктор добился от начальника строительного управления Нарбутовского согласия на свое увольнение. Вскоре вслед за нами он приехал в Москву и поступил в Строительный институт на трехгодичное ускоренное отделение для студентов, имевших уже диплом техников. Ухаживал не без успеха за моей родственницей Стеллой, а позднее сделал предложение Раде выйти за него замуж. Был очень обескуражен и разочарован, когда узнал, что Рада уже замужем. Все это я узнал лично от Стеллы и Рады. После окончания института успешно работал в Курске, там женился на своей бывшей подруге и в 1968 году перевелся на работу в Москву. Успешно продвигаясь по службе, Виктор к моменту нашего отъезда в Израиль занимал должность зам. начальника главка по строительству в сельском хозяйстве. Не желая вредить его карьере, я его не пригласил на прощальный вечер по поводу нашего отъезда. После «перестройки» я через справочную службу Москвы пытался узнать его адрес. Это удалось Раде только в начале 2007 года, но на ее письмо ответа не последовало. Я в свою очередь попытался связаться, и в апреле получил от Виктора в ответ очень тёплое письмо. К сожалению, Виктор был уже тяжело болен полиартритом, передвигался только в инвалидном кресле. Стесняясь своей беспомощности, он решил на письмо Рады не отвечать. Теперь он просил меня извиниться за него перед ней, передать ей его телефон. Он сообщил мне, что у них с его женой две дочки, пять внуков и два правнука. Одна дочка живёт в Англии и помогает им материально, один внук, после блестящей учёбы в Кембридже, на очень престижной работе в Америке. Я тут же позвонил ему по телефону, но он со мной не мог говорить, т.к. ему стало плохо, и его в это время переносили с кресла на кровать. Через некоторое время мы с Радой узнали, что он умер.

Рада Полоз. После возвращения в Москву Рада окончила строительный институт и вышла замуж за ученого-физика Давида Абрамовича Киржница. Моё знакомство с ним ограничилось одной встречей, когда мы с Нелей пригласили Раду с ним к нам в гости на Бутырский Хутор. Он работал вместе с Сахаровым в конце шестидесятых годов и вместе с ним подписывал письма в защиту демократических свобод. Я тогда обиделся, что не последовало ответного приглашения, и больше мы не встречались. Давид был выдающимся ученым. Вот что я нашел о нем в Интернете:
«Род. 1926, ум. 1998. Физик-теоретик, специалист по теоретической ядерной физике, теории экстремальных состояний вещества, астрофизике. Чл.-корр. АН СССР с 1987 г., чл.-корр. РАН с 1991 г.»
В ноябре 2005 г. мне удалось получить московский адрес Рады и связаться из Израиля с ней. С помощью родственника мужа, который живет в ее квартире, мы переписываемся с ней по Интернету. Она физически слаба и очень одинока.

Ика Коцин. Вернулся в Ригу, отсудил квартиру, принадлежавшую его родителям, но вскоре выяснилось, что он болен лейкемией в тяжелой форме. Через несколько месяцев после возвращения он скончался. Квартиру унаследовала его жена (бывшая воровка).

Толя Мельник. Я с ним встретился, когда мы с Нелей приехали в 1960 году в Ленинград на кратковременный отдых. Он мне рассказал, что вскоре после возвращения из ссылки отца вызвали в отделение КГБ. Там ему сообщили, что брат Толи жив и здоров, он не изменял родине и ссылка семьи была ошибкой. Отца попросили написать сыну письмо, не сообщая, что они были сосланы. Переписка с братом Толи наладилась при помощи и под контролем этого работника органов. Стало понятно, что брат, который к этому времени стал бизнесменом, не перебежал в свое время, а был заслан органами в американскую зону. Ссылка родителей Толи и его семьи в Чулак-Тау была прикрытием для брата.

НАШИ ДРУЗЬЯ ПО МОСКВЕ

Толя Лейн. Дружба моя с Толей продолжалась более пятидесяти лет и была омрачена только самоубийством Геты в 1974 году. Гета для нас была таким же дорогим человеком, как и Толя. Мы её, уже полуживую, ночью провожали к подруге, после того, как Толя сообщил ей, о разводе. Этой же ночью она выбросилась из окна седьмого этажа. У нас сохранилось очень тёплое воспоминание о прежней дружбе, особенно, о чуткости, с которой Толя с Гетой относились к Неле во время моей ссылки в Казахстан в 1952-1953 годах.
Впервые Толя в Израиле появился летом 1991 года. Встреча с ним была большой радостью для меня и Нели. Толя прибыл в командировку с целью налаживания экономических связей с предприятиями Израиля. В то время, будучи главным инженером завода, он стал одновременно президентом совместного русско-австрийского предприятия.
По приглашению Толи летом 1992 года мы с Нелей посетили Москву, которую покинули почти двенадцать лет назад. Его жену Веру мы тогда увидели впервые, и она нам понравилась. Она была моложе Толи на двадцать два года, и у нее было двое взрослых детей от умершего мужа. На заводе Вера начала работать секретаршей у Толи с семнадцатилетнего возраста и, с ее слов, тогда же влюбилась в него. Мне казалась, что Вера была пятой его официальной женой, но позднее он мне сказал, что я не всех учел. Знаю только, что среди его жен евреек не было.
Толя еще раз в командировку прилетал в июле 1993 года, а в ноябре того же года он с Верой прибыли к нам в гости на три недели. Мы вчетвером прекрасно развлекались, были с экскурсией в Эйлате, катались на прогулочном корабле по Красному морю, мы с Толей даже рискнули поплавать с корабля в открытом море. В этот или следующий его приезд мы с Нелей организовали ему бесплатно проведение анализа в больнице Хадаса (дорогой анализ, который в Москве ещё не делали). Через две недели нам сообщили, что у него рак простаты, о чём мы ему срочно телеграфировали в Москву. Там крупные врачи, доверяя анализу в Израиле, срочно прооперировали и удалили опухоль. Диагноз подтвердился.
Дела с бизнесом шли плохо, завод стала терроризировать чеченская группировка, вымогая деньги. Толя с Верой уволились с работы, но это слабо помогло. Уже после увольнения и подачи заявления на репатриацию, раздался телефонный звонок Толи с просьбой о спасении: его шантажируют, вымогая деньги и угрожая физической расправой. Завод нанял «крышу», но на него она не распространяется, т.к. он уволен.
Я срочно выслал им гостевой вызов. Пока оформлялись документы на репатриацию и на продажу дачи и квартиры, Толя с Верой в декабре 1995 года прилетели на месяц к нам. В этот приезд мы вместе с ним осуществил проверку в Израиле той посреднической (фальшивой) фирмы, через которую он собирался переводить свои средства из Москвы. Фирма через месяц обанкротилась. Благодаря друзьям Саши в Москве, он успешно продал свою недвижимость и без риска перевёл деньги в Израиль на мой счёт. Впоследствии он на эти средства купил в Иерусалиме квартиру.
Двадцать второго июля 1996 года Толя с Верой прибыли к нам уже как репатрианты.
Первые полторы недели они прожили у нас, а затем я их перевез в снятую мною для них квартиру. Вера на нас производила очень хорошее впечатление. Энергичная, деловая, прекрасная хозяйка – она легко вписалась в наше общество. Мы с Нелей получали удовольствие от общения с ними и все делали для их успешной абсорбции, не жалея ни сил, ни средств. После того, как Толя подтвердил в Израиле свои права на вождение машины, я дал ему дубликат ключей от своей машины и разрешил пользоваться ею, оплачивая только стоимость израсходованного бензина. Я, лишившийся двух братьев, воспринимал Толю, как самого близкого мне человека. Неля же со стороны Веры не чувствовала искренности. Постепенно Толя удалялся от меня, думаю, что это интриговала Вера. Не бывает дружбы без взаимности, и наши попытки к преодолению раскола ни к чему не привели. Переехав в другой район, где купили квартиру, они полностью прекратили общение с нами. Последний раз я их видел в самом начале 2003 года.
Сожалея о потерянной дружбе, я не испытываю к ним никакой враждебности. Благодаря им, и больше всего – Вере, я был признан узником Сиона и вместе с этим званием стал получать с 2000-го года дополнительное пособие от государства. Каким-то чудом Вера обратила внимание на маленькую заметку в газете и «усекла», что это прямо написано про меня. В 1995 году Кнессетом был принят закон, по которому пребывание в ссылке по еврейским делам в течение шести месяцев и более дает право на получение звания «асир Цион» (узник Сиона). Я об этом не знал и не скоро бы узнал, если бы не Вера. Толя был основным свидетелем на комиссии, и я за это им обоим бесконечно благодарен. Теперь, получая в конце каждого месяца повышенное пособие, я добрым словом вспоминаю Веру.

Сева (Иосиф) Брук. Сева тоже был нашим с Нелей близким другом на протяжении более пятидесяти лет. Он и его жена Инна были теплыми и гостеприимными людьми. Сева всегда комплексовал от неуверенности в своих силах и, поэтому, заводил знакомства с «нужными людьми». В институте он дорожил дружбой со мной, на работе – с людьми, которые в перспективе могли помочь ему и его сыну написать и защитить диссертацию. Когда у него проявились проблемы со здоровьем, в их близком окружении появились врачи – специалисты «нужных» профессий. Еще в Москве мы с иронией цитировали некоторые его высказывания: «Мы сегодня приглашены в очень приличный дом, поэтому не сможем к вам прийти». Или задумчиво, глядя на своего единственного сына и на наших двоих: «Невозможно дать двум детям столько, сколько мы вкладываем в одного». Неля тут же ответила, что важно не то, сколько вкладываешь в детей, а сколько они могут воспринять.
Не желая запятнать себя перепиской с Израилем, он и после перестройки отправлял свои письма нам через Кролевец, где жила его дальняя родня. От его израильского дяди мы узнали, что Сева отказывался от родства с ним, пока тот не показал ему их совместную фотографию, сделанную в середине тридцатых годов в Кролевце.
В 1992 году, когда мы гостили в Москве у Толи, мы посетили Севу и Инну на их даче. Это была очень теплая встреча, спустя двенадцать лет после расставания. Продукты, которые мы привезли, Инна тут же спрятала от гостей, которые должны были прийти для встречи с нами. Уезжая с дачи, мы подарили двум внуком Севы по пятнадцать долларов, и это было для них очень приличной суммой. Тогда в Москве жизнь была приблизительно в семь раз дешевле, чем в Израиле. Сева гостил у нас в Израиле две недели по нашему приглашению в конце 1997 года. Через пару лет после этого я получил от него очередное письмо. По секрету от Инны он сообщил, что мошенникам проиграл на улице очень большую сумму денег, причем, для продолжения игры даже возвращался домой за деньгами. Эта игра по обману «лохов». Нужно отгадать под какой из трех чашек находится шарик. Меня удивило не то, что он на это попался, а то, что, имея такие деньги, он не счел возможным разделить с нами затраты по его отдыху у нас. А ведь мы тогда жили еще на обычную, небольшую пенсию.
В 2003 году он прекратил работу. Несколько лет назад скончался от второго инсульта.

Александр Абрамович Розенберг остается моим другом по сей день. Мы переписываемся по Интернету и переговариваемся часто по скайпу.
Во время посещения Москвы в 1992 году мы с Нелей несколько раз побывали в гостях у них. Это Саша договорился с руководством о моем посещении бывшего нашего завода.
Когда я пришел на завод, у «проходной» меня встречало всё бывшее руководство завода, и вместе с ними я прошел в кабинет нового директора. Там мне устроили встречу с инженерами и сотрудниками заводоуправления, которые работали при мне. На этой очень тёплой встрече новый директор рассказал, что на диспетчерских совещаниях до сих пор периодически вспоминают – «…Фурман рекомендовал это делать так». А когда меня повели по заводу, то начальник инструментального цеха (единственный, оставшийся на заводе, еврей), опередил нас и предупредил своих рабочих, чтобы они срочно приводили в порядок свои рабочие места, т.к. «идёт Фурман!».
Зная о проблемах со здоровьем Саши и его жены, мы пригласили представителем от них посетить Израиль их дочку Лялю, которую мы знали еще ребенком. Летом 1997-го она провела у нас три недели, познакомилась со страной и со своей израильской родней.

ДРУЗЬЯ В ИЗРАИЛЕ
У нас много друзей в Израиле, некоторые из них, к сожалению, уже ушли из жизни. Но у нас с ними не было общего прошлого, т.к. с ними мы не были связаны в молодости
В этом разделе я хочу отдать долг памяти только одному человеку – моему троюродному брату Леви-Ицхаку Гиммельфарбу (Левице). Он был старше меня на двадцать один год, и мы с ним познакомились только в Израиле, хотя знали о нем еще в Москве из переписки между собой наших матерей. Поля Гиммельфарб, дочь Хаи-Блюмы (в девичестве – Розенштраух) и Наума Шойхетов, была двоюродной сестрой моей мамы. Отец моей мамы Мошко был родным братом Хаи-Блюмы.
Поля Гиммельфарб, как и моя мама, была человеком большого мужества и тяжелой судьбы. Несмотря на разницу в возрасте в семнадцать лет, с моей мамой их объединяло не только общее родство, но и ум, жизнелюбие, несгибаемая воля. Письма, которые она посылала из Израиля моей маме, мы все читали с огромным интересом. Написанные женщиной преклонного возраста, они поражали своей содержательностью, остроумием и оптимизмом. В связи с девяностолетним юбилеем ее лично почтила своим присутствием Голда Меир, премьер-министр Израиля в то время. Поля умерла в возрасте девятноста шести лет, за два года до репатриации моих родителей. У нее было шестеро детей, из которых трое погибли еще до ее репатриации. В 1924 году в возрасте семнадцати лет при попытке нелегальной эмиграции утонул младший брат и друг Левицы, а в 1937 году в застенках НКВД были расстреляны Яков (1903) и Иосиф (1904) Гиммельфарбы – его старшие братья.

ЛЕВИ-ИЦХАК ГИММЕЛЬФАРБ
По жизни с детства его звали Левица, объединяя его двойное имя в одно. В Израиле, или еще раньше, в Палестине, он поменял свое имя и фамилию на Ицхак Леви, однако и тут его все знали под именем Левица. В один из вечеров, вскоре после нашей репатриации, Левица за рулем своей машины заехал за нами в центр абсорбции и отвез по горной дороге в Иерусалим на квартиру к своему брату Боре. Это был вечер памяти в связи с кончиной год назад его жены Мани. Всю свою трудовую жизнь проработавшая в больнице Хадаса, Маня, умирая от рака, завещала отдать свое тело для опытов ее больнице. Этой же больнице она завещала и свои сбережения. Через год ее останки предали земле.
Под влиянием Герцля много молодых евреев в Одессе в начале двадцатого века стали сионистами, и в их числе был Левица. Впервые он был арестован за сионизм в 1922 году. В то время ему еще не исполнилось шестнадцать лет. Затем его освободили, но в 1924 году арестовали вновь и в конце того же года выслали из Одессы в ссылку в Среднюю Азию в город Чимкент. Одновременно с ним сослали и Маню Печеник – его будущую жену. Там они подали заявление, чтобы ссылку им заменили отъездом в Палестину. Только к концу 1926 года удалось собрать деньги для отъезда, пока для одного Левицы. Маня все еще находилась в ссылке, и только спустя два года удалось собрать деньги и для ее отъезда. В 1928 году она тоже прибыла в Палестину, где ее встречал Левица.
Маня окончила школу медсестер и многие годы до выхода на пенсию работала старшей медсестрой в иерусалимской больнице «Хадаса».
Левица вначале работал в каменоломнях, а потом занимался охраной еврейских поселений. Сразу же по приезде в Палестину он вступил в ряды Хаганы, был одним из основателей еврейских оборонительных отрядов в Цфате во время погромов 1929 года.
Был назначен командиром района «Иерусалимская периферия» и на этом посту находился до 1941 года, когда он вступил в один из еврейских отрядов в составе британской армии.
Как сержант 178-й транспортной роты, в британской форме, Левица сражался в Западной Сахаре, на Мальте и в Италии. После второй мировой войны вернулся в Палестину и был поставлен во главе разведки (Шин Йуд) Хаганы в Иерусалиме. На этом посту он служил и во время Войны за независимость, в ходе которой на его счету оказались достижения в разведывательной деятельности, оказавшие решающее влияние на ход боев за город. Незадолго до конца войны Левица, носивший тогда звание полковника (сган-алуф), был назначен командиром Иерусалимского округа.
После демобилизации он работал заместителем генерального директора министерства главы правительства, Давида Бен Гуриона. Генеральным директором министерства в то время был Тедди Колек, впоследствии – многолетний мэр Иерусалима. Тедди Колек вспоминал: «Вскоре после провозглашения государства Левица организовал ряд выдающихся проектов, самым замечательным из которых был центр научных переводов, обеспечивший работой сотни репатриантов. Он отвечал за организацию работы министерства, был координатором многих важных проектов в период перехода от мандата к самостоятельному государству. Это был смелый человек, «неизвестный солдат», бравший на себя множество заданий и блестяще справлявшийся с ними».
В самом конце шестидесятых годов в Израиль репатриировался из Одессы его младший брат Боря (1912-1987) с женой Лидой и их мамой – Полиной Гиммельфарб (1881-1977).
Левица был человеком высоких душевных качеств, и общение с ним доставляло нам большое удовольствие. Он очень много знал и охотно делился этими знаниями. В быту это был очень скромный человек. В то время, когда он находился на фронте в Италии в составе еврейской транспортной бригады, его жена Маня пригрела у себя одинокую репатриантку из Новосибирска, тоже медсестру, Двору. С тех пор Двора жила с ними вместе и вела их домашнее хозяйство. После смерти Мани они скромно жили в крохотной квартирке в дорогом привилегированном (не социальном) доме для пенсионеров, в котором за свой счет покупались квартиры. Левица был инициатором и создателем таких домов для пенсионеров. Материально Левица был хорошо обеспечен, помимо обычной заработанной пенсии он получал еще военную пенсию и пенсию государственного служащего.
Он помог устроиться на работу бухгалтером своему брату Боре в созданный им самим «центр научных переводов». Когда Борю хотели сократить, он договорился с новым руководством этого центра, что будет из своей пенсии перечислять им деньги для выплаты зарплаты брату. Это позволило брату продержаться на работе и заработать пенсию. Боря, который ушел из жизни в 1987 году, так об этом и не узнал, а мы узнали это от его жены – Лиды только после смерти Левицы.
Многочисленные просьбы о помощи новоприбывшим, видимо, порядком ему надоели, и когда в Израиль в 1990 году репатриировалась из Львова многочисленная семья его младшей сестры Беллы Канн (1915 г.р.), он купил им квартиру подальше от себя – в Беэр-Шеве. Об этом он с юмором рассказал нам с Нелей.
Левица вел достаточно замкнутый образ жизни, но мы составляли исключение. Он был на свадьбе у нашего сына Саши, любил бывать у нас в гостях (последнее время – с Дворой), и мы тоже несколько раз были в гостях в его маленькой, но уютной квартирке, один раз – с Лимой. Очевидно, помимо обаяния и гостеприимства Нели, это объяснялось тем, что мы никогда ничего у него не просили. Только в 1987 году я попросил у него взаймы на два месяца две тысячи долларов (не хватало для покупки нашей квартиры) и он мне их одолжил беспроцентно, ввиду краткосрочности.
Первая книга Левицы (издана в 1986 г.), озаглавленная «Девять мер военных тягот, взятых на себя Иерусалимом во время боев за независимость», принесла ему премию имени Ицхака Саде по военной литературе. Израильский историк Меир Паиль писал: «Книга Левицы – самая подробная, точная и достоверная из всех публикаций, посвященных битве за Иерусалим во время Войны за Независимость. …Не существует публикации, которая сравнилась бы с его книгой по детальности, тщательности проверки и верности тому, что происходило в действительности».
Свою вторую книгу – воспоминания о днях службы в британской армии «Победа пришла слишком поздно», изданную в 1993 году, он подарил нам с Нелей с трогательной надписью:
Несмотря на родство, такие хорошие…
Ваш преданный – Левица. Июль 1993.
В начале девяностых умерла от рака Двора, и Левица остался один. В январе 1994 года, страдая от урологических проблем, Левица обратился за помощью в больницу Хадаса, в которой работала всю жизнь и завещала для экспериментов свое тело после смерти его жена Маня. Отнеслись к нему весьма небрежно, продержав его много часов в приемном покое больницы, и перепутали его анализы с анализами другого больного. Выписанный из этой больницы из-за невыносимых страданий, он обратился в другую, и там выяснилась ошибка в анализах.
Разгневанный и расстроенный, он вернулся к себе домой, написал прощальное письмо, взял свой именной пистолет и поехал к больнице Хадаса. Там, на автостоянке в своей машине он застрелился.
Левица оставил прощальное письмо, адресованное родным и близким друзьям:
«Вернулся домой из больницы после недели унижений и физических мучений. Я сам уже давно потерял всякое желание продолжать жизнь, которая превратилась в бесконечное страдание, усиливающееся день ото дня. Природа умеет быть жестокой, и я чувствовал, что дошел до предела своих страданий. Я терпел, потому что сознавал, какое горе вызову своей смертью. В последние годы мне даны были проявления любви и преданности со стороны многих людей, и это дало мне силы продолжать бороться со страданиями и вести себя как человек, который принял их и может выстоять в такой ситуации. Но я приблизился к границе. Больше нет! С этой минуты смерть не пугает меня, я хочу ее. Меня ждет продолжение страданий, жизнь, в которой нет смысла и нет уважения к человеку, какое я всегда ощущал. Я не угнетен и не несчастен. Жизнь моя имела ценность и смысл. Со мной была Маня, с которой я делил жизнь, которая наполнила красотой мой внутренний мир, наполнила его светом человеческой участи и чистотой любви. Также Двора принесла в мою жизнь ценность чистоты человеческой.
Я строил отечество, воевал, спасал жизни, принимал участие в создании государства и его развитии. Внес существенный вклад в культурный обмен Запада и Востока, удостоился быть основателем и создателем Энциклопедии иудаики. Я оставляю после себя книгу «Девять мер» – память, пропитанную кровью одной части истории войны за Независимость. Я говорил в своей книге, что через Иерусалим прошло 9 линий страданий. Сейчас 10-я мера, и я не могу выстоять.
С благодарностью и улыбкой говорю вам: живите в мире и, главное, будьте здоровы.
Левица, 20.1.94».
В газете «Иерушалаим» от 28.1.94. была помещена большая статья (автор – Я.Левитам), посвященная Левице. Я попросил Мишу (мужа моей дочки) перевести с иврита на русский эту статью, и многое из того, что выше написано о его деятельности, я почерпнул из этого перевода. Статья была озаглавлена: «ОН ХОТЕЛ ДОСТОЙНОЙ СМЕРТИ», и в предисловии от редакции было написано: «87 лет было Ицхаку Леви (Левице), одному из командиров Хаганы в Иерусалиме, когда он сел в свою машину, приехал в Хадасу Эйн Керем, достал пистолет, направил его в сердце и нажал на курок. Он оставил письмо, где говорит, что не хотел быть обузой для своих родных и друзей. Яков Левитам рисует портрет последнего из поколения гигантов, гордого человека, который посвятил свою жизнь стране и не остановился перед тем, чтобы тщательно спланировать свою смерть».
Кое-что о Левице я почерпнул так же из статьи Яна Топоровского – «Человек из камеры № 52», опубликованной в русскоязычной газете «Окна» от 10.8.2000 г.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Этот раздел предназначается для тех, кто читает эти воспоминания, но недостаточно знаком с нами или семьями наших детей.
Начался 2010 год, и хотя нам с Нелей вместе уже более ста шестидесяти, мы все еще успешно справляемся с нашими болезнями и ведем достаточно активный образ жизни. Я почти ежедневно хожу в бассейн, проплываю без остановки 500-600 метров. Неля плавает в бассейне три-четыре раза в неделю. По вторникам мы помогаем Лене в ее доме, я – мелким ремонтом электроприборов, сантехники и мебели, а Неля – приготовлением пищи. Как правило, в это время в доме, кроме нас и их прекрасного пса, никого не бывает, но мы дожидаемся приезда из школы младших Шнейдеров.
Я уже писал, что в 1992 году семья нашей дочери Лены Шнейдер переехала в свой дом. А за год до этого к ним приехали и оформили репатриацию в Израиль родители ее мужа Миши Шнейдера. Они с большой неохотой расстались с Россией и считали, что раз они уже приехали, они должны жить только вместе с семьей сына. Таким образом, в новый дом переехали Миша с Леной, четверо их детей и родители Миши – всего восемь человек. С собой они перевезли и собаку. В 1992 году там родился Ирмиягу (Ирми), а в 96 году – Биньямин (Бени).
В 2004 г. умер отец Миши – Александр Еремеевич Шнейдер, а в 2009 г. умерла мать Миши – Евгения Григорьевна Дегтярь. Им было соответственно девяносто один и восемьдесят девять лет. Они похоронены рядом, на Масличной горе в Иерусалиме.
Наши старшие внуки – Эстер (1978 г.р.), Цви-Герш (1980) и Перель (1983) – после получения первой академической степени переселились в Тель-Авив. Эся и Пера – художницы, а Цви – математик. Так как Илюша (1988) еще не закончил срочную службу в армии, в доме остались только четверо Шнейдеров. В начале 2008 г. Эся вышла замуж за Лиора (тоже художника) и вскоре родила Шахара. Вскоре и Гриша (Цви) образовал семью с Майей. Она экономист и очень успешно работает.
Мы с Нелей присутствуем у Лены на всех праздниках и два-три раза в месяц бываем там вечером в пятницу, когда туда на субботу собирается вся семья, включая нашего правнука. Поздно вечером уезжаем на своей машине домой. Старшие сыновья Лены (Цви и Илья) перестали быть религиозными. Поэтому Цви с Майей ночевать там не остаются, а возвращаются в Тель-Авив. Часто уезжает с ними и Лиор, т.к. он тоже нерелигиозный.
Наш сын Саша после защиты диссертации по математике в Иерусалимском университете переехал с семьей в 1996 году на постдокторат в Америку.
В конце 1999 года он получил должность профессора математики университета штата Иллинойс в Чикаго, с 2008 года имеет звание «полный профессор».
В конце 2001 года семья Саши распалась. Оля образовала новую семью, ее муж (бывший киевлянин) тоже профессор математики. Он старше ее на восемь лет.
Саша с Олей расстались цивилизованно, вражды между двумя семьями нет, хотя нет и дружбы. Саша в 2003 году вступил во второй брак с бывшей москвичкой, прекрасной Алей. Алина моложе Саши на пять лет, окончила в Москве мединститут, а в Бостоне – резидентуру. В настоящее время работает в крупном госпитале в Чикаго. Старшие дети Саши – Йоэль и Даниэль – пока учились в школе, поочередно по две недели, жили то в семье отца, то – матери. В каждом доме у них были отдельные комнаты со всем необходимым, вплоть до компьютеров. 24 января 2004 года у Али с Сашей родился сын Натан-Влад (Влад – в память о моем брате), а 6 июня 2006 г. у них родилась дочка – Фима-Изабэль (в память о деде Али – Ефиме Любошице).
Йоэль в настоящее время заканчивает учебу на первую академическую степень по экономике в Университете Монреаля (Канада). Учится успешно, имеет печатные работы.
Даниэль, после окончания первого курса в Университете Ванкувера (Канада), переехала на жительство в Израиль. Она заканчивает двухгодичную службу в армии и собирается продолжать учебу в Израиле. Предоставляемые ей отпуска в конце недели два-три раза в месяц она обычно проводит у нас дома, чему мы очень рады.
Мы с Нелй до сих пор ежегодно проводим три-четыре недели в гостях у Саши, а они с Алей и двумя нашими младшими внуками обычно в конце декабря две недели гостят у нас.
Мы с Нелей прожили в счастливом браке уже пятьдесят девять лет. У наших детей и двух старших внуков красивые семьи. Наш правнук Шахар родился 14 апреля 2008 года в Тель-Авиве. Старшая внучка Эстер родилась в Москве, пятеро детей Лены и двое старших детей Саши – в Иерусалиме, а двое младших – в Чикаго. Все внуки получили или получают хорошее образование. Все, в том числе и самые маленькие Фурманы, владеют ивритом, английским и разговорным русским. Йоэль и Даниель – еще и французским языком. К нам с Нелей – отношение безупречное, все ласковы и внимательны, хотя все заняты, и времени на нас остается не так уж много.
Прямые наши потомки и, к ним примкнувшие их мужья и жены, составляют нашу с Нелей семью, достигшую количества девятнадцати человек. Из этих девятнадцати шестеро – религиозные, остальные, либо от рождения нерелигиозные, либо ушли от религии. В своих политических предпочтениях я ориентируюсь на левую часть израильского общества, а большинство членов семьи дочери придерживаются правых взглядов. Все это разнообразие взглядов и верований не мешает нам быть очень дружной семьей.
Мы с Нелей умиляемся до слез, наблюдая с какой любовью наши внуки относятся друг к другу и к родителям, как они помогают один другому. Мы получаем большое удовольствие, наблюдая за ними, и по мере сил стараемся помочь им советами и делом.
Мы довольны своей жизнью, довольны результатами и уверены, что наши внуки достигнут большего, сохранив теплоту родственных отношений.

Февраль 2010 г.

Леомар Фурман

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Репатриация в Израиль. Леомар Фурман