Штетл — Еврейское местечко. Иосиф Кобзон

Недавно я ездил погостить к себе на малую родину, где прошло моё детство и юность.

Это огромное село Рашково, которое в советское время пользовалось большой популярностью у ленинградцев и москвичей, которые приезжали семьями на целое лето, платя небольшую квартплату. А по прошествию времени, деньги переставали быть двигателем, т.к. квартиранты и хозяева начинали дружить и деньги только мешали. У нас жила пара бездетных школьных преподавателей. Николай Петрович был изумительным преподавателем русского языка и литературы, а Марья Алексеевна преподавала химию.

Дважды я учился в Ленинграде (7 кл. и 9й кл.) Николай Петрович был директором школы и мне оставалось только учиться, учиться, и учиться, как завещал тов. Ленин. Мать снабжала пол-Ленинграда сухофруктами и целебными травами (она была травницей),таким образом, все были при своих интересах.

Но пишу я это не в связи с воспоминаниями о Ленинграде. Мой Рашков (о) был одним из центров еврейской оседлости, такие как Умань, Бершадь, Бердичев, Черновцы и др. В селе проживало около 1500 многодетных семей. У меня в классе, на 30 учеников треть была представлена евреями, а классов у нас было 4.Зачит только в 1966 году наша школа выпустила 35-40 еврейских школьников-абитуриентов.

Я поступал вместе со своим другом Яшей Зельцером в Одесский мединститут. Яша окончил школу с двумя четвёрками и то по физкультуре и какого-то несущественного предмета, а у меня пару пятёрок сиротливо сгрудились в уголке аттестата, перемешавшись с четвёрками и даже тройками по математике.

Так вот представьте себе, что я набрал проходные баллы и поступил, а Яша был, буквально, «завален», получив двойку по химии.

Так мы, впервые в жизни, столкнулись с государственным антисемитизмом.

Потом пошла полоса уездов и прощальных обниманий и поцелуев на вокзалах и аэтопортах.

Рашков был покинут как-то мгновенно и незаметно. Сначала стало тихо в самом центре, где дома были заколочены досками крест-на крест, где жили более богатые и продвинутые еврейские семьи. Бедняки выезжали, когда выежать было проще и дешевле.

Я был на Пасху в Рашково и, разумеется, мне захотелось прогуляться по местам «боевой» и «трудовой» славы.

Село мне напоминало натурные декорации к съёмке фильма Габриеля Гарсиа Маркеса – «Сто лет одиночества». всё заросло одичавшим виноградом и вишневыми деревьями. Я заметил, что одно крыльцо не забито досками и на балконе кто-то сидит. Я спросил сестру: «Что скупают брошенные еврейские дома?»

Нет! – ответила она. Здесь живёт хозяин. Ты что не помнишь? Он был у нас парикмахером…Герш Абрамович Пинчевский. Мы зашли, он по голосу узнал мою сестру (она медсестра и от соцобеспечения делает уколы одиноким инвалидам). Меня он спросил местный ли я ? Я ему рассказал коротенько свою биографию. Он попросил ощупать мою голову и, проделав профессиональные пассы на моём темечке, выдал: Вы сын Акулины Терентьевны, я помню вашу голову. Ваша мама очень часто вас приводила ко мне, и вы никогда не имели вшей, что я запомнил…Это говорил 102 летний слепой, но я ясной памятью старик. НА мой нетактичный вопрос, почему он остался один на всё село невыезжант, разве нет у него родственников?

Оказывается у него всё есть и его чуть ли не силой хотели вывезти в Израиль или Америку. Он отказался потому, что Родину, дорогой Штетл и могилу его супруги нельзя с собой взять. Слово «Штетл» Меня мгновенно вернуло в юность. Так слово «Село» было почтовым адресом. Слово «Местечко» было для межнациональных разговоров, а слово «Штетл» было чисто еврейским обозначением своего местожительства с примесью нежности и теплоты. Сравните с русскими: Деревенька моя, Городочек.

На днях, я узнал, что Герш Абрамович покинул наш мир и наконец-то воссоединился со своей женой на кладбище. С ним умер штетл Рашково, что было ожидаемо, но без сожаления об этом нельзя говорить.

Честно скажу, что песни в исполнении Иосифа Кобзона меня до недавнего времени оставляли без учащения пульса. Все они забронзовели, как и он сам. Но в последнее время он наконец-то начал петь, что его еврейская душа алкала и жаждала. Всю жизнь петь песни штетлов, песни еврейских центров оседлости. Вчера я случайно прислушался к его песне «Еврейское местечко» Боже! Это же песня о моём Рашкове, о моих друзьях евреях. Предлагаю вам её послушать.

Еврейское местечко на картинах художницы Елены Серединой

Триптих

Пастух Ла
Рохл-Лейка.

Вечной памяти местечка Копыль

В наше тихое местечко
Не свернет узкоколейка,
И из всех чудес на свете
Есть у нас лишь Рохл-Лейка.

Дочка Шимона–цыгана,
Кареглаза, белозуба,
И клянусь, что пол-местечка
Спит и видит эти губы.

А когда она смеется,
Жить не хочешь – рассмеешься.
Пол-местечка смотрит, Рохл,
На кого ты обернешься!..

Дом на ней, и братья тоже,
Трое — Мотл, ДОвид, Зяма,
И малАя – шЕйне Роза,
Названная после мамы.

Целый день она в работе,
То готовит, то стирает.
НавернОе, у наркома
В доме чище не бывает.

Ей сказала как-то Голда,
Рыжая вдова-соседка:
«Мойша мой собрался в город,
Поезжайте вместе, детки.

Ты должна учиться, Рохл,
Ты же умница, я вижу.
За отца не беспокойся,
И мальчишек не обижу.

Накормлю всех, обстираю,
Чтобы мне не видеть сраму.
Холить буду нашу Розу,
Названную после мамы.»

Повезло шлемазлу Мойше,
Все устроила мамаша —
Как последний хоменташ, он
Заграбастал чудо наше.

Вечером, закончив ужин,
С бороды очистив крошки,
Шимон ей сказал:»Учиться
Ты поедешь вместе с Мойшей.»

«Никуда я не поеду, —
Рохл в слезы. — Не поеду!
Что же, как козу дурную,
Гонишь ты меня к соседу?»

«Я решил! – отрезал Шимон. —
И не будет разговора.
После шабеса, наутро,
Повезу вас с Мойшей в город.»

На заре он впряг лошадку,
Тронул старую вожжами.
Пол-местечка в это утро
Рохл-Лейку провожало.

Вот она рукой махнула,
Будто каждому отдельно…
Нам бы знак, за той телегой
Мы бежали бы неделю.

Через год они вернулись
До родительской «усадьбы»,
И большой начальник Мордух
Подарил им шкаф на свадьбу.

А потом они учились,
А потом они рожали —
Осю, Гришу и малУю,
Ставшую за Голду – Галей.

Жили весело и просто,
В коммуналке у вокзала.
Пол-местечка, навернОе,
Там хоть раз, да ночевало.

Тридцать лет в одной и той же —
117-ой районной —
Физику – Михал Иосич,
Алгебру – Рахиль Семенна.

Академик Пивоваров,
Знаменитый доктор Камин,
И еще один, секретный,
Были их учениками.

Дети выросли так быстро.
Оська в физике профессор,
Гриша – врач, и Галка тоже,
Замужем живет в Одессе.

А потом, конечно, внуки,
Дни рожденья, юбилеи…
Что еще на этом свете
Нужно старому еврею?..
………………………………………….

Все бы так, да по-другому
Порешилось в сорок третьем.
Не уехал Мойша в город,
Не родились его дети.

В наше тихое местечко
Не заглядывает лето,
Снег зимой не студит окна,
Никого там больше нету.

Две просевшие могилы
На опушке, без ограды.
Пол-местечка в той, что слева,
Остальные – в той, что рядом.

Все там – Шимон, Голда, Мойша,
Братья — Мотл, ДОвид, Зяма,
И малАя – шейне Роза,
Названная после мамы,

Старый ребе Канторович,
Две соседки — Хана с Бетей…
Вперемешку, без разбора
Женщины, мужчины, дети.

Фельшер Лейб, молочник Яшка,
Дора, Идка – пустобреха,
Тетя Соня, дядя Лейзер,
Все там, все… и наша Рохл.

Дочка Шимона – цыгана,
Кареглаза, белозуба,
И, клянусь, что пол-местечка
Спит и видит эти губы…

У бездомного забора
Не растет уже поречка.
Ходит ветер на могилы,
Где лежит мое местечко.

Там на всех довольно места,
Там не ведают разлуки
Неродившиеся дети,
Неродившиеся внуки.

Галя рядом с бабкой Голдой,
Жмется Гришка к дяде Зяме,
Две близняшки шейне Розы
Тулятся поближе к маме.

Их все больше, больше, больше,
Чьи-то сестры, чьи-то братья,
Внука вашего невеста,
Правнучки моей приятель.

Нет имён их в чёрных списках,
Нет следов в земле бугристой,
Вместо разных дней рождений —
Только общий день убийства.

Там уже земля осела,
Там уже земля остыла.
Столько нет камней на свете
Положить на их могилы.

Точно просекой по лесу
Выкосило наше семя.
И хоть годы гонят годы,
Ничего не лечит время…

………………………………………………..

Попрошу я внука Яшку,
Что по-нынешнему Jacob,
Чтоб назвал он дочку Rachel
После нашей Рохл-Лейки.

Чтоб она играла в куклы,
Как и все другие дети,
Чтоб жила на свете Рохл,
Чтоб она была на свете…

2. Фрейлехс

Рохелке, буболе, сердце моё,
В платье воздушном «подружка невесты»,
Как ты играешь и как ты поёшь,
Как тебе, милая, всё интересно.

Свадьба у нас. Все пришли, кто живой.
Внучка — невеста, и хлопчик хороший.
Хупа, как небо над головой,
Дай ты им, Господи, деток и грошей.

Роза моя жалко не дожила,
Как она нашу малУю любила,
Как у подъезда со школы ждала,
Как хоминташн на праздник лепила.

Зал, как огромная люстра, блестит,
Шварце певица, стройна и упруга,
Вывела с детства знакомый мотив
На середину еврейского круга.

Тысячи лет эта музыка нам
Радость дарила, сулила надежду,
Что не гореть больше нашим домам,
Над молодыми не плакать как прежде.

Рохелке, мамка, иди же танцуй
За руку с папой, туда, в середину.
Прадеду лёгкий оставь поцелуй,
Дай только я наклонюсь и подвинусь.

Ну же, беги, не стесняйся, беги,
Там тебя каждый и знает, и любит.
Туфельки белые не береги,
К свадьбе твоей зейде новые купит.

В старых ногах нет былого огня,
Вены, измученные варикозом.
Первый свой фрейлехс танцуй за меня
И за прабабку свою — бабу Розу.

* * *

Корни у нас на другом берегу,
В старых местечках и общих могилах.
Там никого уже не сберегу,
Там не звучит больше Хава Нагила.

Там, где Бог жизнью меня наградил,
Нет никого, кто когда-то был дорог,
С кем я в еврейскую школу ходил,
С кем танцевал до упаду «Семь-сорок».

Как же мы пели «Бай мир бисту шейн»,
Глядя на наших соседских подружек…
Нет никого. Ветер пустоши вьюжит
И заметает могилы. Амейн.

Многие лета, опять и опять,
Счастью своё открывая сердечко,
Будешь ты фрейлехс за нас танцевать,
За недожившее наше местечко.

Это, конечно, случится не вдруг,
Кто-то наденет на палец колечко,
И сыновья твои выйдут на круг
За неубитое наше местечко…

* * *

Будет по-разному — счастье по крохам,
Век станет спрашивать строже и строже.
Пусть тебя ТА оградит и поможет,
После которой ты названа, Рохл.

«В наше тихое местечко
Не свернёт узкоколейка,
И из всех чудес на свете
Есть у нас лишь Рохл-Лейка…»

kotlyar img12 Еврейское местечко на картинах художницы Елены Серединой (Котляр)

3. The Scarf

The scarf was blue
with stiches of red and white
criss-crossing each other.
It looked new, unwrinkled,
colors bright, edges crisp.
It was cashmire, soft and warm.
Zeide got it for a present
three month before he died.
In December.

Mommy gave me the scarf,
and pulling it around my neck.
I brought it to my nose…

It didn’t smell like him.
He hadn’t live long enough
for the scarf to soak up
his certain scent.

Hi died too early
and didn’t leave me
any memories,
only photographs.

I called him Zeide.
He called me Rochel.

Rachel M.

Шарф — перевод с английского.

Шарф был синий,
с красно-белыми крестиками.
Он выглядел как новый,
с яркими красками и ровными краями.
Кашемировый, мягкий и тёплый.
Зейде получил его в подарок
за три месяца до смерти.
В декабре.

Мaма повязала мне шарф на шею
и я придвинула его к самому носу…
Запаха не было,
потому что он почти не носил его.

Он умер слишком рано
и не оставил мне ничего,
кроме фотографий.

Я называла его Зейде.
Он звал меня — Рохл.

Райчел М.
Пастух Ла, 2015
Художник Елена Иванова (Котляр) — миниатюра

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Штетл — Еврейское местечко. Иосиф Кобзон