ЖУК В ПОХОД СОБРАЛСЯ

ЖУК В ПОХОД СОБРАЛСЯ

Совместная концертная деятельность пастора Новицкого и ансамбля «Красные струны» перестала приносить прибыль. Нет, люди, конечно, приходили на проповеди, но песня «Снова в нашем зале нет пустого места» теперь была бы неуместной. Она звучала бы даже насмешкой.

Я бы переделал эти классические строчки так: «Все больше и больше в разных залах зияют пустые места». Не в рифму, но точно.

Наш народ, чисто внешне ставший глубоко набожным в последнее время, внутри оставался таким же ни во что не верящим, кроме стабильной зарплаты и хорошей потенции.

А замена атрибутики с партийных билетов на нательные крестики ничего коренным образом не поменяла. Так же, как до этого сидели на партийных сборах коммунисты, не верящие в коммунизм, нынче в церквях стояли верующие, не верящие ни во что, кроме вышеперечисленных благ.

Раньше хоть карьеру делали при помощи книжицы с профилем Ленина.

Для чего сейчас в церкви ходят, тоже понятно. Дешевой популярности ищут у простых людей и бога, которого, вроде, нет. Или есть. Я дико извиняюсь, если кого обидел.

Мелькнет где-нибудь у входа в церковь коммунист с двадцатилетним стажем, перекрестится неумело. И приглашенный фоторепортер снимет, будто украдкой. И во всех новостях, как известие номер один.

И этот, наш любимый, оказывается, всегда верил не в идеалы коммунизма, а в десять заповедей. Только умело скрывал, опасаясь репрессий. От всесильной организации, в которой служил верой и правдой.

А что такое были по сути проповеди пастора Новицкого. Правильно, шоу. Не Бернард, а зрелище приятное. Плюс полезное – для души. Но публика, ходившая слушать и смотреть пастора с ансамблем, заскучала. Контингент-то был среднего возраста и старше. Ну, по разу послушали, ну, по два. Куда – больше.

А тут как раз, умело отвлекая народ от проблем с питанием, телевизионные боссы закупили пару бразильских сериалов про любовь и страсть. То есть, про то, чего нам на голодный желудок как раз и не хватало.

И люди плотно прильнули к голубым экранам. Заедая пустыми макаронами с хлебом.

***

В один не очень хороший день денег от проданных за проповедь билетов не хватило даже, чтобы заплатить за аренду помещения. Директор концертного зала, теперь уже господин, а не товарищ Кац срочно пригласил на совещание Давида Жука и Джона Миллера.

– Товарищи, – сказал он, – я вынужден отказать вам в аренде. К сожалению, концертная деятельность перестала приносить прибыль. Я вам советую найти зал поменьше. А мы через две недели открываем вещевую ярмарку. Извините за сотрудничество.

Джон Миллер со скорбным видом встал и, не пожав руки на прощанье, вышел. Они с Новицким уже договорились о гастролях в Нижнем Новгороде. Тайком от Жука, чтобы не тащить с собой весь этот красный колхоз. Забрали с собой только подружку Джона – Клару Апперкот. А идею можно использовать, наняв какую-нибудь «Красную волжаночку» на месте.

А Давид Самойлович, как только за Миллером закрылась дверь, проникновенно посмотрел на Каца:

– Исаак, я надеюсь, что на нас это распоряжение не распространяется? Мы можем выступать в холле, привлекая внимание покупателей. Даже рекламировать товар не очень ходовой. Тексты напишу сам. А? Договорились, Исаак?

– Не знаю, Давид. Не знаю. Кто будет оплачивать вашу самодеятельность.

– Как кто? Арендаторы. Я так понимаю, что вещевая ярмарка – это тот же базар. Только под крышей.

– В какой-то мере, да, – согласился Кац.

– А если это базар, – вдохновился Жук, – то основным контингентом будут торговцы. Они и заплатят. Вот, к примеру, такой экспромт:

Эх, полно у нас товаров!

Есть и джинсы, и пальто.

Проходи в «ЧП «УВАРОВ»,

Номер места – ровно сто!

– Правда, классно? – заискивающе поинтересовался Давид Самойлович.

– Полный бред, – ответил Кац, – но этим идиотам вполне может понравиться. Только знаете что, Давид. Вы сами с ними договаривайтесь. Если у арендаторов благодаря вам лучше пойдут дела, и они своевременно будут вносить мне арендную плату, то вам с меня еще и премия причитается.

– А что я говорил? – обратился Жук к богу или к кому-то еще, глядя вверх. – Двое русских между собой скорее договорятся, чем с англичанином.

Работа на ближайшие полгода для ансамбля «Красные струны» была обеспечена.

***

Бывший советский диссидент Боря Боркис занимал в Кайф-Ате важный пост. Ни один эмигрант не мог проникнуть в город без его участия. Такой себе паспортный контроль с тщательной проверкой документов вновь прибывших. А получил Боря эту шикарную работу, потому что в Советском Союзе занимался практически тем же. Трудился в эмиграционной службе. Место неплохое что там, что здесь. И чего, скажите, при такой хлебной работе становиться диссидентом?

По моему убеждению, диссиденты – народ унылый и пессимистичный. Это они, захлебываясь, кричат, что стакан уже наполовину пустой, когда стакан этот еще наполовину полный.

Это порода неудачников. Они работают литературными критиками, контролерами ОТК, вахтерами и дежурными на этажах в гостиницах без звездочек. То есть, это люди, не сумевшие стать актерами и писателями. Им не по карману жить в отелях «пять звезд» и питаться со шведского стола.

У них, как правило, масса физических недостатков и, в том числе, вечная перхоть и чесотка.

Боря, к тому же, картавил и заикался.

И зачем ему было создавать вместе с Ривкиным партию «Наши люди в пустыне»?

А только для того, чтобы компенсировать годы унижения и непризнанности. Он поведет за собой людей. Они будут слушать его, глядя в рот. Только немного отодвинувшись, чтобы слюна во время страстных призывов не попала на лицо и одежду.

Сам Гриша не имел этих амбиций непризнанного лидера. Ему лишь бы сидеть на собраниях, бороться за справедливость, петь патриотические песни и даже платить партийные взносы. То есть, плечом к плечу с товарищами по борьбе.

Не идти же в едином строю с Маней Арковной и кормящей Риммочку Юлей. Федор Петрович больше для этого годился. Хотя и не состоял никогда ни в какой партии. Да, если не считать пионерской организации. Но это было очень давно. И закончилось очень быстро. Как-то Феденька случайно, вечером, после тренировки по волейболу в школьном спортзале заглянул в пионерскую комнату. Потому что оттуда раздавались странные звуки. А там, на знамени школы, брошенном на стол, лежала их пионервожатая Наденька. И как вы понимаете не одна. А с секретарем комсомольской организации Володенькой. Народ и партия едины.

Так Федор разочаровался в общественной жизни. И больше никуда не вступал. А на знамена без улыбки вообще смотреть не мог.

***

Гриша после работы привел Петрунько в кабинет к Боркису. Там уже сидели те самые двое ветеранов войны, которых Боря пригласил тоже. Все расселись вокруг стола. Боркис ощущал себя Лениным в подполье. Вот настал и его звездный час.

Если партия не принимает тебя, то создай свою партию и принимай в нее сам. Прямо афоризм какой-то получился.

– Здесь собрались наши люди, – начал тронную речь хозяин кабинета, – которых судьба привела в эту гостеприимную страну. И все присутствующие хотят быть равными среди ее жителей

Все кивнули в знак согласия.

– Для начала познакомимся, – продолжил Боркис и рукой показал на одного из ветеранов. – Наум Ноткин.

Ноткин встал, скрипя суставами:

– Служу Советскому Союзу!

Боркис указал на второго ветерана:

– Лев Ноткин.

Тот, сидя, отдал честь, прижав ладонь к белой кепке, блином лежащей на голове.

– Братья? – поинтересовался Федор.

– Мы – однофамильцы через общую жену, – ответил Наум, улыбаясь вставной челюстью.

– Как это? – заинтересовался Гриша. – Она у вас одна на двоих?

– Не дай бог, – воскликнул Наум.

Лева промолчал.

– Я расскажу? – спросил Наум.

Лева пожал плечами.

– Я женат на Сусанне уже двадцать лет, – поведал собравшимся Наум. – До меня на ней был неудачно женат Лева.

– Мы прожили с Сусанночкой восемнадцать лет, – возмутился Лева. – И все – несчастливо? Это она тебе сказала? Я уеду обратно в Жмеринку. Сегодня же.

– Не морочь голову, Левушка. Она ничего не говорила. Это я сам придумал. Пошутить хотел.

– Ваши высокие семейные отношения оставьте для дома, – прервал Ноткиных Боря.

– Я просто хотел рассказать, как мы стали однофамильцами, – сказал Наум. – Тут немного осталось. Так вот, Сусанна и Лев уже были Ноткиными, потому что она взяла его фамилию, как и положено при замужестве.

– Еще бы она осталась Кацман-Немировской, – ухмыльнулся Лева.

– Потом Сусанночка полюбила меня, – не обращая внимания на уколы, продолжил Наум, – и развелась с этим желчным человеком.

– Это она тебе сказала, что я желчный человек? Я сейчас же иду собирать вещи.

– Твой поезд на Жмеринку, Лева, уже давно ушел, и другого не будет, – улыбнулся Наум.

Он, вообще, улыбчивый был старичок семидесяти лет. Только суставы часто мучили.

– В девичестве я был Наум Манделькакер. Сами понимаете, не совсем благозвучно. Даже хуже, чем Кацман-Немировская.

– И взял мою фамилию, не спросив разрешения, – буркнул Лева.

– Я взял фамилию моей жены, – парировал Наум. – Имею право.

– Ты имеешь право сидеть на унитазе и кричать «занято».

– Ша! – крикнул Гриша, не выдержав. – Мы уже все поняли.

– Не все, – сказал Наум. – Теперь мы – Ноткины, и живем втроем. Потому что Сусанна жалеет Леву. У него хронический гастрит и только после ее блюд не болит желудок.

– Она меня любит, а с тобой только сексом занимается. Ты не обладаешь ее душой.

– Стыдись, нам же по семьдесят лет, – покраснел Наум.

– Перерыв, – объявил Боркис.

***

В то время, как в Израиле строили партию, на всей Украине и в Харькове, в частности, строили рыночную экономику. Строительство началось с того, что весь город был опутан лотками, палатками, киосками и павильонами. Импровизированные рынки возникали на каждом свободном пятачке земли. Давид Самойлович в строительстве не участвовал. Он был руководителем ансамбля, а не прорабом, как его зять Гриша Ривкин. Хотя и Гриша уже строил не дома, а партию.

Весь контрабандный товар из Польши, Турции и Вьетнама был вывален перед ошалевшими от изобилия горожанами. На коробках, банках и бутылках сверкали некачественной печатью этикетки на иностранных языках. Оставалось только доверять продавцу. Который на наивный вопрос покупателя, типа, а это вкусно, отвечал неизменно, что еще никто обратно не приносил. Что говорило о том, что некоторым нравилось. Особенно после регулярного питания макаронами с хлебом и рыбными консервами. А некоторым просто было уже не прийти обратно по печальным причинам.

Однажды утром Давид Самойлович вышел приобрести чего-нибудь перекусить.

Вдоль улицы в два ряда стояли лотки. Причем прилавки с брюками и домашними тапочками причудливо сочетались с прилавками, заваленными домашней колбасой, салом и репчатым луком.

Давид с другими пешеходами шел, как арестованный сквозь строй. Торговцы тыкали в него и в других товарищей своим товаром, пытаясь привлечь внимание. Прохожие невольно становились участниками процесса купли-продажи, потому что другого пути от дома к автобусной остановке не было.

Жук с молодых лет в еде и в отношениях с женщинами был неприхотлив. Главное – количество. Причем с годами баланс между едой и женщинами явно нарушился. В сторону еды, что обидно.

Уже и Муся Райская все чаще не приходила к Додику ночевать. А зачем? Если просто ради того, чтобы спать не одной, то к чему тогда тащиться через весь город. Точно так же можно спать в обнимку с плюшевым медведем. Те же ощущения. Только не храпит.

Так вот. Вернемся к тому моменту, когда Давид шел вдоль рядов с продуктами и размышлял, что можно купить на завтрак, а заодно, и на обед.

И что вы думаете?

Жук рассеянно смотрел на товары и не видел лица торговцев.

– Давид Самойлович! – услышал вдруг он.

Нет, это с ним заговорила не свиная колбаса, и даже не копченое сало. А могло ведь померещиться от голода и не такое. Типа, съешь меня.

Жук поднял глаза. На него смотрел и сыто улыбался Исаак Кац, директор концертного зала. Он был одет в белый фартук поверх спортивного костюма, фирменные кроссовки и белый же колпак.

– Это ты, то есть вы? – спазматично выдавил из себя Давид.

– Меня уволили. За якобы махинации с арендной платой.

– Очень жаль, Исаак. А здесь какими судьбами?

– Тесть взял к себе в помощники. Он колбасу делает, сало солит и коптит, а я продаю. А как твой ансамбль, чем занимается?

– Нет ансамбля, – голос Жука дрогнул.– Все подались в челноки. Куда-то ездят. Торгуют. Только Муся Райская еще меня не бросила. Почти.

– На что живете?

– Пишу рекламные тексты в газету, обучаю игре на гитаре, пенсию получаю. Хватает.

– Давид, у тебя же дочка в Израиле?

– Да, в Кайф-Ате. И двое внуков.

– Чего к ним не уедешь?

– Что я там забыл? Да они и не зовут. А ты, Исаак, почему еще здесь?

– А мы подали документы. Ждем разрешения. У меня ведь тесть до того, как сало стал коптить, в госбезопасности работал. Еще при Сталине начинал. Могут и не выпустить.

– Теперь выпустят. Демократия.

– Давид Самойлович, а давай с нами. За компанию веселей.

– Нет, Исаак. Вот в гости, пожалуй, съездить можно. Не знаешь, как это делается?

– Нужен вызов от родственников оттуда. Нотариально заверенный.

***

Вечером Жук пошел на телеграф и заказал разговор с Израилем. Соединили на удивление быстро. Пришлось подождать всего полтора часа. К телефону подошла Маня Арковна.

– Квартира Ривкиных.

– Кто это? – спросил Давид Самойлович, не узнавая родственницу.

– Додик, если ты специально хочешь, чтобы я стала богатой, то можешь не стараться напрасно. Мне это не грозит.

– Маня! – заорал Жук. – Только ты можешь называть меня этой кличкой. Как вы живете?

– Уже лучше. Хотя еще не так, как хотелось бы.

– Маня, что удивительно, но я страшно рад слышать твой голос. Как вы смотрите на то, что я приеду к вам в гости?

– Все будут рады. В любое время.

– Мне нужен от вас вызов, Маня. И чем быстрее, тем лучше.

– Что за спешка? В Харькове пожар?

– Соскучился по вас. И только сейчас это понял.

– Нет, вы посмотрите на этого незаслуженного деятеля искусств. То он годами не звонит и не пишет, а то у него горит в одном месте. Хорошо, не ворчи. Придет Гриша, я пошлю его к нотариусу. А Юля гуляет с Риммочкой во дворе. Дышат воздухом.

– Передавай всем привет, Маня. Я коплю на поездку. У меня уже есть один доллар.

– Так ты богатый человек, Додик. Приятно осознавать, что у тебя есть богатые родственники. Будет, к кому обратиться в трудную минуту.

– Смешно, да? А что ты хочешь от пенсионера?

– А где твои «Красные струны»? Неужели порвались?

– Разбежались кто куда. Ладно, об этом при встрече, Маня. Жду вызов.

***

Семья Ривкиных восприняла новость о приезде Давида Самойловича с разной степенью радости.

Гриша сказал, что одним коммунистом в Израиле станет больше. Пусть и временно.

Юля просто улыбнулась.

– Дедушка, дедушка приезжает, – кричал во дворе Миша. Хотя и не помнил этого дедушку, и даже перепутал в семейном альбоме, ткнув пальцем в невыездного Моню. Его фотографии на фоне могилок часто рассматривала баба Маня.

Но радовался ребенок вполне искренне. Было у него две бабушки, а хотелось и дедушку, как у других.

Федор Петрович припас к приезду гостя пару бутылок хорошей водки и вспомнил песню «Команда молодости нашей». Чтоб распевать с гостем с родины.

У всех было такое чувство, будто прилетает вся Украина во главе с Софией Ротару.

Маня Арковна позвонила Зине. Та очень разволновалась, но ничего не сказала ни бабушке Руфи, ни Муле. Который ревновал Зину даже к ведущему первого канала Познеру. Потому что она постоянно говорила, что, ты посмотри, какой мужчина. И толкала Мулю в бок левой рукой с бутербродом.

А бабушка Руфь до сих пор хранила фотографию Додика в старой советской сберкнижке. На которой осталось три рубля. И говорила, что не знает, что из них ненавидит больше – эти три пропавших рубля, или этого пропавшего зятя.

Поэтому и не сообщила Зина радостную весть о приезде Давида Муле и бабушке Руфи. Неизвестно, чем бы это закончилось. Могли бы и объединиться на почве неприязни, и кордон выставить в аэропорту Тель-Авива.

Тем более, что разговор на эту тему как-то состоялся между Зиной и ее непримиримой матерью.

– Зина, – сказала бабушка Руфь как-то, снимая с тихо кипящей рыбы пену, – ты не знаешь случайно телефона «Моссада»?

– Зачем тебе, мама? – спросила Зина. – Хочешь записаться в шпионы?

– Просто так, – загадочно ответила дочери бабушка Руфь.

После паузы, заполненной процеживанием рыбного бульона, пожилая женщина задала еще один вопрос:

– С Украины никаких новостей нет?

– Полина звонила, поздравляла тебя с днем рождения.

– Не морочь мне голову, Зина. Это было два месяца назад. Других новостей не было?

– Если ты о Давиде, то ничего не слышно.

– Слава богу. Поэтому вокруг такой чистый воздух. Можно дышать.

– Мама, что ты не успокоишься никак. Столько лет прошло.

– Не прощу! – бабушка Руфь стукнула кулачком по столу.

Поэтому Зина и не сказала ей о приезде своего бывшего мужа. Вопросы про «Моссад» явно были не случайны. Бабушка могла бы позвонить и предупредить местные компетентные органы о потенциальном террористе. Ума бы хватило. И потрепать Давиду Самойловичу нервные клетки. Ряды которых у него и так явно поредели в последние годы.

А ревнивый Муля – это вообще отдельный разговор. Если Зина просто улыбалась продавцу в магазине в ответ на предложение купить две курицы вместо одной, то процесс купли-продажи вообще прерывался. А ни в чем не повинная убиенная птица летела в голову продавца, реформируя улыбку в гримасу ужаса.

Вот в такой атмосфере ненависти к Жуку и жила Зина. Хотя, надо заметить, фамилию его не сменила. То есть осталась Зиной Жук. Надеялась на что-то, возможно. Или просто привыкла.

Представляете, когда Зине приносили какую-нибудь почту?

Вопрос почтальона, заданный хоть и на иврите, но уже понятный даже бабушке Руфи, «Жук здесь проживает?» обычно прерывал такой отборный мат Мули, что вскоре все работники почты начали оставлять извещения и конверты у входа. И поспешно ретировались.

В эту гостеприимную обстановку и собирался приехать Давид Самойлович. Не подозревая об этом и волнуясь перед встречей.

***

А Федор Петрович, не привыкший к праздной жизни, устроился работать плотником в синагогу. Хотя по социальному статусу инвалида работать ему было нельзя. Мог запросто потерять заслуженное нездоровой печенью пособие.

Ему можно было только пить водку и иногда пиво, чтобы подтверждать поставленный полицейскими и специальной комиссией диагноз «неизлечимо больной алкогольной зависимостью человек». Аминь.

Поэтому сиди на лавочке у моря, нюхай сизым носом целебный воздух и не утруждайся.

А если ты взял в руки молоток или, не дай бог, ножовку, то ты излечился. Иди и зарабатывай на жизнь этим молотком или ножовкой. Раз ты такой умелец.

Но Федор Петрович хоть был и не еврей, но приспособился к жизни в еврейском государстве получше, чем те, кому это было положено.

Петрунько пришел в одну синагогу, где его обрезали, а поэтому знали о нем самое сокровенное, и обратился к раввину:

– Ребе Мендель. Дорогой вы мой человек.

– Слушаю вас, уважаемый, – ответил бывший бухгалтер ликероводочного завода города Винницы. Когда-то его звали просто Мендель Соломонович Хайкин. А теперь ребе Мендель. Звучит!

– Ребе Мендель, – засмущался Федор Петрович. Так человек, которому на днях ампутировали, к примеру, руку или палец на ноге, чувствует себя рядом с тем самым хирургом. Хотя у того и нет в данный момент в руках скальпеля. А обрезанная плоть вся сжимается и независимо от сознания ее владельца старается держаться подальше от пальцев хирурга.

Тем не менее, Петрунько продолжал:

– Нет ли у вас для меня какой-нибудь работы?

– Работа есть, денег нет, – разумно ответил раввин и бухгалтер в одном лице.

– Так я же не ради денег, – опять смутился Федор. – От безделья устал.

– А что вы умеете? – воодушевился Мендель.

– Столярничать, плотничать могу, – взаимно обрадовался Федор.

– И абсолютно безвозмездно? – насторожился раввин.

– Так я же пособие получаю по инвалидности. А столуюсь у дочки и Мани поочередно. Мне хватает.

– Это у какой Мани? Из Винницкой психиатрической больницы?

– Ну что вы, ребе. Она никогда не лечилась от нервов. Здоровая симпатичная женщина. Я, кстати, имею на нее виды.

– Нет, та Маня работала там старшей санитаркой. Я у нее курс уколов на дому проходил. По секрету скажу, меня собака укусила. Прямо в моей квартире.

– Ваша собака? Какой кошмар!

– Вы что, Федор! У меня даже кошки никогда не было, не то, что собаки.

– Не понял. Вы же сказали, что прямо на дому.

– По секрету. Вам доверяю, как центральному банку Израиля. Та самая Маня захаживала ко мне в гости. Вместе со своей таксой. И как-то во время близких отношений она укусила меня за то место, которое было противоположно тем самым отношениям. Ну, вы понимаете. Не Маня, а такса.

– А что, моя Маня тоже на такое способна. При наличии здоровых инстинктов вполне приветствуется.

– Вот я и говорю. Она, то есть Маня, и больничный мне устроила, и уколы сама приходила делать. Хорошие такие уколы, спалось после них замечательно. Простите, я отвлекся. Вы говорили, что у вас инвалидность. А я тут про свои укусы. Чем болеете?

– Алкоголик я, – обреченно вздохнул Федор Петрович.

– Не может быть! Я же вас ни разу пьяным не встречал!

– Так я утро с вашей синагоги начинаю. Видели бы вы меня после посещения двадцатой.

– Такая набожность? Замаливаете грехи?

– Причащаюсь в каждой. Неудобно в одной два раза подходить за стаканчиком. И ничего, прогуливаюсь. Между прочим, все пешком и пешком. Полезно.

– Да, Федор Петрович, – улыбнулся ребе Мендель, – вы свою инвалидность заслужили. Пойдемте в мастерскую.

В маленькой каморке лежали вполне приличные инструменты: дрель, набор ключей, молотки, ножовки, банки с краской и еще куча всего.

– Ничего себе, – восхитился Федор. – Это чье?

– Когда-то один верующий нам помогал. Он и приобрел за свой счет.

– А сейчас он где?

– К несчастью, его с нами нет.

– Умер?

– Боже упаси! Живее нас с вами. Ударился в политику. Теперь живет в Тель-Авиве. Часто по телевизору показывают. Я горжусь, что каждый день кладу шляпу на полочку, сделанную его руками. Кстати, что-то она качается в последнее время. Не посмотрите?

***

– Муся, – окликнул Давид свою фаворитку, которая варила ему борщ на неделю.

– Слушаю, Самойлыч, – ответила Муся, не отвлекаясь от процесса варки.

– Послушай меня внимательно, Муся. Только не нервничай.

– Ах, так! Нашел молодую? Я давно это предчувствовала. Что-то ты слишком часто начал задумываться в последнее время. Муся, свари борщик, Муся, ляг поудобней. Фиг тебе! Молодой своей командуй. А меня давно зовут в модельный бизнес, демисезонные пальто демонстрировать. Что я тут с тобой делаю? Так, на твоей кухне и иногда в спальне, и пройдет юность. Мне уже тридцать пять, между прочим. Климакс стучит в окно.

– Тихо! – заорал Жук. – С ума сошла? Какая еще молодая? Я же старше тебя на двадцать пять лет. И с тобой-то уже не справляюсь. Успокойся. Никого у меня нет и не надо.

– Правда, Самойлыч? Не врешь, зараза такая?

– Клянусь здоровьем Фиделя Кастро!

– Тогда верю.

– Муся, я еду в Израиль. Рот закрой. На две недели. Ты можешь пожить здесь это время.

– Кто у тебя там?

– Муся, это не то, что ты думаешь. За этим не надо тратить столько денег и времени на дорогу. У меня там дочка и внуки. Я просто хочу их увидеть.

– Ты что, еврей, Давид?

– Нет, афроамериканец. А кто же еще?

– А я думала, что афроамериканцы – это зашифрованные негры.

– Нет, ну вы посмотрите на нее! Давид Самойлович Жук. Как вы думаете, кто по национальности этот человек?

– Честно? Без обид?

– Муся, ты – антисемитка?

– В мировом масштабе – да, а относительно тебя – нет.

– Как же ты живешь со мной столько лет?

– Сама не понимаю. Дружба народов – это не мой конек. Иногда смотрю на тебя, спящего, и думаю. Храпишь во сне, пукаешь, отрыгиваешь. Картина, впечатляющая своей безмятежностью. Во время еды чавкаешь, руки не моешь ни до, ни после, плохо прожевываешь пищу. Постоянно ночуешь в холодильнике, воруя колбасу и сыр. Никогда не убираешь за собой посуду. Бросаешь, где попало, носки и трусы. Причем, носишь их неделями, а потом меняешь на те, которые носил неделю до этого и забыл постирать. Ковыряешь в носу на людях, очень увлеченно рассматривая содержимое. То же самое касается и ушей, и рта. Продукты я покупаю тебе сама, и ты постоянно забываешь отдать мне деньги. Тяжелое носить тебе нельзя, и твоя потенция со ссылкой на старый радикулит ведет себя, как капризный ребенок. То хочу, то не хочу, то могу, то не могу. Маленький, лысый, толстый. Куришь, как паровоз и пароход одновременно. Ну?

– И это все я?

– Не я же, Самойлыч!

– Ты еще забыла сказать, что я бросил двоих детей и живу с танцовщицей во грехе.

– Мерзавец, Самойлыч. И за что я тебя люблю?

– Другие еще хуже. Я хоть не пью и ориентации нормальной. Хоть и ослабленной возрастом и нервной работой.

– Вернешься?

– Откуда?

– Оттуда, из Израиля своего.

– Да что я там забыл? Погощу недельку и сразу же назад.

– Если не вернешься, уйду к священнику.

– К раввину?

– Какому раввину? К нашему, православному. К отцу Диомиду. Ему попадья нужна. И поповичи. Я еще родить могу. Пусть от священника, неважно.

– Я вернусь, Муся. Жди меня. Что тебе оттуда привезти?

– Сам возвращайся, мерзавец.

***

Маленькая Риммочка жила своей жизнью, независимой от рабочего режима ее постоянно невысыпающегося отца. Если мама и бабушка полностью перестроились под нее, а брат Миша был изолирован от ночных капризов сестры, то папа Гриша вынужден был проводить бессонные ночи.

– Ривкин, – сказал ему на работе Автандил, – зайди ко мне.

Григорий положил в холодильник брикет мороженой трески, отряхнул чешую и крошки льда, взял с собой лист картона и вошел в каморку Автандила, гордо именуемую кабинетом. Там он положил картон на стул и сел сверху.

– Ты стал хуже работать, Ривкин, – строго сказал хозяин магазина. – Чаще отдыхаешь, во время перекуров спишь. Я понимаю, что у тебя родился ребенок, но этот замечательный факт не должен влиять на твою производительность труда.

Гриша подозрительно посмотрел на предыдущего оратора. И был прав. Автандил читал по бумажке.

– Кто писал тебе конспект выступления, дорогой? – поинтересовался Ривкин. – Красиво, но без души. Дети – это же цветы жизни даже в пустыне. У вас же самого пятеро, а? Где международное взаимопонимание многодетных отцов?

Автандил стушевался. Потом заглянул в бумажку, глубоко вздохнул и продолжил читать:

– Вынужден предупредить вас, Григорий Семенович, что в том случае, если вы не возьмете себя в руки и не начнете работать так же, как и прежде, я буду вынужден вас уволить. Вот так.

Автандил шумно выдохнул и утер пот со лба салфеткой, будто это он только что таскал мороженую рыбу, а не Гриша, тихо закрывший глаза под плавную речь хозяина.

– Понял? – громко добавил Автандил.

– Ничего не понял, но это и не важно. Можно, я пойду?

– Я еще не закончил, Ривкин. Как жена, как дети?

Гриша опять подозрительно уставился на хозяина. Типа, то ругается, то здоровьем интересуется. С чего бы это?

Автандил наклонился поближе к собеседнику и тихо сказал:

– Слушай, Ривкин, ты не обижайся. Жена юриста наняла. Я теперь без него ничего сказать или сделать не имею права. Иди, дорогой, работай. Можешь даже поспать в кладовой десять минут. Я тебя прикрою. Главное, чтобы этот нехороший человек, юрист мой, не увидел. А то и мне попадет. Не поверишь, боюсь его очень. Вдруг и меня уволит за какую-нибудь провинность.

***

Гриша пришел с работы хмурый и молчаливый. Ни слова не говоря, съел куриный суп и жареную ножку с рисом. Молча, выпил компот из персиков. Не включил телевизор, хотя шла программа «Время».

Маня Арковна и Юля тревожно переглянулись.

Гриша, затылком ощущая взгляды родни, выпрямил спину и сказал:

– Я хочу домой.

– Ша! – ответила баба Маня. – А где ты, интересно, сейчас?

– Я не знаю, где я. Может, во сне, но не в своем, а в чьем-то другом.

– Как это, не в своем? – возмутилась баба Маня. – Что, вокруг тебя чужие люди? Мать, жена, дети, Федор Петрович – из другой жизни?

Юля молчала, нервно перебирая пуговицы на цветастом халате.

– Мы все вместе попали в чужой сон, – вздохнул Гриша. – Почему я, строитель и коммунист, должен таскать мороженые продукты и выслушивать бред от беспартийного идиота? Я хочу строить дома, кричать от радости матом и пить водку с подчиненными после работы. Я хочу ходить на наш прудик и ловить там мелочь на прокорм соседской кошке. Я хочу болеть за футбольную сборную Украины, а не Израиля. Я хочу ходить на партийные собрания и гневно клеймить там мировой империализм.

Пока Гриша перечислял, что он хочет еще, Маня Арковна тихо вызвала скорую помощь в лице Федора Петровича.

Тот вскоре прибежал, неся в авоське литровую бутылку водки «Ленин всегда живой», буханку ржаного хлеба и банку селедки в укропном рассоле. Репчатый лук уже подготовила Маня Арковна.

Женщины и дети ретировались, оставив на кухне двоих мужчин.

Гриша продолжал отчаянно перечислять забытые радости, а Петрунько с улыбкой сел напротив и налил по первой.

– Ну, – сказал Федор, – давай выпьем за вильну Украину.

Ривкин с удивлением посмотрел на этого обрезанного хохла, с трудом соображая, как он тут очутился. Тем не менее, предложение последовало своевременно, поэтому долго раздумывать Гриша не стал.

Они выпили сразу грамм по сто. Такая традиция у пьющих водку. Первая доза побольше, чтобы прочистить мозг от предыдущих событий и подготовиться к нормальному восприятию оставшейся емкости. Причем ее размеры уже не имеют значения. Скорее важно, чтобы закуска соответствовала настроению.

В данном случае селедочка с лучком, сбрызнутые уксусом с маслицем, и черным хлебушком, являвшимся в Израиле дефицитом, были как раз под стать ностальгическим настроениям Григория Семеновича.

Он даже прослезился, когда Федор Петрович по-отечески подвинул ему тарелку с этой красотой и вручил вилку.

И тут же налил еще по одной. Причем вторая доза была уменьшена и равнялась пятидесяти граммам.

Гриша продолжал молчать, но послушно вливал в себя лекарство от ностальгии. После четвертой глаза его увлажнились, и он наконец произнес первые с начала лечения слова:

– Федор, что мы с тобой здесь делаем?

– Живем, – ответил Петрунько. – Работаем, выпиваем иногда. Морским воздухом дышим. А что?

– Разве это жизнь, Федор? Ни леса, ни речки, ни грибов, ни ягод. Деревья и кусты все искусственные, цветы не пахнут ничем из-за дикой жары. Ты за кого в футбол болеешь?

– За «Динамо» киевское и сборную Украины, конечно.

– Вот! Теперь не имеешь права. Не патриотично болеть за сборную чужой страны.

– Ты чего это, Гриша? Да я за кого хочу, за того и болею. Кто мне запретить может?

– А собственная совесть, Федор? Живешь в Кайф-Ате, за нее и болей.

– Так можно до чего угодно договориться. Мы же не за железным занавесом. Типа, свое дерьмо лучше пахнет. Я как был украинцем, так и остался. Просто временно живу в гостях у дочери в другой стране. Захочу, уеду обратно.

– Куда ты поедешь? Гражданство у тебя израильское, жить тебе там негде. Никто там нас не ждет, Федор Петрович. Все.

Оба помолчали. После паузы Петрунько налил еще по одной.

– Я увольняюсь с работы, – выпив, заявил Гриша. – Пусть мне будет тяжело, но я хочу работать по своей специальности.

– Гришенька, – неожиданно раздался голос Мани Арковны. – Ты же не сможешь таскать на такой жаре кирпичи и замешивать раствор. В магазине хоть кондиционер работает.

– Ша! – ответил матери Григорий. И все умолкли, понимая, что спорить бесполезно.

***

На следующий день Ривкин, придя на работу, демонстративно встал посреди торгового зала, достал с полки краковскую колбасу, действительно привезенную из Польши, свежий бублик и приступил к завтраку, смачно запивая ряженкой.

Заведующая залом Фира Зак открыла рот и глаза, не понимая, что происходит. Тихий Гриша, ни разу не позарившийся даже на лед от замороженной рыбы, ест продукты из упаковок прямо с ценниками! Ужас!

Фира побежала в кабинет к директору. Автандил еще не приехал. Навстречу ей шел новый юрист в костюме и галстуке. Он надменно посмотрел на Фиру и прошел в свой кабинет. Она, немного посомневавшись, постучала в дверь, только что закрывшуюся за юристом.

– Товарищ, – несмело произнесла она, просунув голову, – простите, не знаю вашего имени, отчества.

– Я привык к обращению – господин Манский. Слушаю вас, – раздраженно сказал тот.

– Господин Манский, простите за беспокойство, но там, в торговом зале, наш грузчик Ривкин кушает.

– И что? Это не преступление. Человек, может, проголодался.

– Но он кушает неоплаченные товары. Прямо со стеллажей. Не знаю, что с ним произошло. Обычно тихий такой, вежливый человек.

– Это не тот ли Ривкин, у которого ребенок недавно родился?

– Он, товарищ Манский. Простите, господин.

– Это похоже на забастовку или на террористический акт. Ничего не предпринимайте, покупателей в зал не пускайте. Придумайте что-нибудь. Повесьте табличку «Переучет», к примеру. Как только зал опустеет, пошлите за мной. Я проведу переговоры. И вызовите Автандила Михайловича, пожалуйста. Полиции пока не надо. Сами справимся.

***

Спустя минут десять Гриша остался в зале один. Но он не обращал на это обстоятельство никакого внимания. Он продолжал есть. За краковской колбасой последовал сыр с плесенью. Ривкины впервые увидели это чудо в Израиле. Посмотрев на цену, баба Маня тогда категорично заявила:

– Эту гадость чтобы я никогда не видела в своем холодильнике! Еще не хватало нам испортить остальные, более съедобные, хоть и менее дорогие продукты.

Но теперь Гриша из чувства противоречия ел эту горьковатую белую с синими прожилками жирную массу, не понимая, за что люди платят такие деньги. Но на халяву, откусывая попеременно от куска сыра и от творожного десерта с изюмом и шоколадом, получалось вполне съедобно.

Поискав, чем бы запить, и остановившись на клубничном йогурте, Гриша глотнул разок, другой и почувствовал, что ни есть, ни пить больше не может. А Автандила все не было. Акция теряла смысл. К тому же желудок, не привычный к такому обилию разнообразных молочных продуктов, начал подавать признаки бурного начала обратной реакции.

К Грише через весь зал шел человек в костюме. Он остановился на расстоянии в десять шагов и начал читать с листа, который держал в руке:

– Господин Ривкин. Я – юрист этого торгового предприятия Манский. Я уполномочен заявить, что мы готовы удовлетворить любые ваши разумные требования. Прибавка зарплаты, набор продуктов, отпуск с оплатой санаторного лечения и, главное, никаких последствий вашей акции.

– У меня только две просьбы, – ответил Гриша, – прошу уволить меня отсюда и сразу выплатить выходное пособие за три месяца вперед.

– И? – спросил Манский. Очевидно, что первая просьба возражений не вызвала.

– Можно мне в туалет?

***

Гриша все начал сначала. Его карьера в Израиле, двигавшаяся вроде бы по нарастающей, от уборщика на пляже до грузчика в продовольственном магазине, опять пошла по наклонной вниз. И теперь, пожалуйста – разнорабочий на стройке. За что боролся, то и таскает.

Он попал в частную строительную компанию, хозяином которой был коренной израильтянин по имени Рахат. Логично было бы предположить, что фамилия его была Лукум. Но нет, его звали Рахат Жорницкий. Невысокий, худой, с короткими, черными, жесткими волосами, лет сорока.

Рахат брал подряды на строительство вилл. Как и среди всего коренного населения, в фирме соблюдалась иерархия. На более престижных должностях механизаторов и инженеров работали местные. Арабы, эмигранты из Советского Союза и чернокожие иудеи из Африки (наследники Моисея) выполняли всю грязную и физически тяжелую работу.

В первый рабочий день Рахат представил Ривкина будущим коллегам. Это происходило следующим образом. Хозяин, выбрав Гришу на местной бирже вакансий, привел нового работника на строительную площадку, что-то сказал посмотревшим на него строителям, засмеялся и поехал в офис, где его ждал кондиционер, крепкий кофе и свежая газета.

Гриша почувствовал себя так же, как когда-то в молодости, когда зеленым солдатом попал в войсковую часть под Москвой. Тройки, двойки и колы – все товарищи мои. То есть, мешок с цементом, кирпичи, лопата и лом, конечно же.

– Игорь Львович, – сказал вдруг один из рабочих, мужчина лет пятидесяти, загорелый и весь в пыли. Он протянул Грише жесткую руку.

– Ривкин Григорий.

– Откуда? – спросил Игорь Львович.

– Из Украины, бывший прораб. И коммунист, – Ривкин с вызовом посмотрел на приостановившихся работяг.

– Все мы в чем-то бывшие. Я из Москвы. Преподавал историю в университете. Здесь, к сожалению, мои знания никому не нужны. А ты не стесняйся. Здесь нас, русских, много. Бери носилки, мы с тобой теперь напарники, Гриша. Прораб и преподаватель – вполне приличный альянс. Вон, видишь тех двоих? Жора и Костя. Первый работал в райкоме комсомола где-то в Белоруссии, а второй – его земляк, ботаник. В прямом смысле слова. Тычинки всякие там изучал. А теперь оба раствор носят. По очереди. Нет, носят вместе. По очереди, в смысле, то раствор, то кирпичи.

– А вас не смущает, что я коммунист? – Ривкин внимательно посмотрел в глаза бывшему преподавателю истории.

– Я тебя умоляю, – ответил тот. – Без членства в партии преподавать в советском университете было невозможно. Так что, рот фронт, камрад! Бери носилки, а то мастер на нас косится. Мы рождены, чтоб умереть когда-то! Подпевай, прораб.

Мы рождены, чтоб умереть когда-то,

Едим и пьем, чтоб тикал наш мотор!

Вперед, евреи, русские ребята!

А то засохнет глотка и раствор!

– Это что? – поинтересовался Гриша, уже встав в упряжку с Игорем Львовичем.

– Это есть наш гимн, Ривкин. Без песни на пятидесятиградусной жаре работать невозможно.

***

Давид Самойлович вызвал на разговор старшую дочь Полину.

Они сидели в кафе-мороженом, где теперь продавали только разведенный спирт «Рояль» и бутерброды со скумбрией холодного копчения. В меню тоже было лишь две строчки. Одна, соответственно, в графе «напитки», вторая – в графе «холодные закуски».

Когда-то это заведение называлось «Сладкоежка». Вот они, по старой памяти, и зашли сюда.

Жук-старший внимательно прочитал ассортимент заведения, вздохнул и спросил дочку:

– Тебе что-нибудь заказать?

Полина брезгливо поморщилась.

– Не стесняйся, доченька. На цены не обращай внимания. Ну, и ладно. Дома поедим. Муся сегодня гороховый суп сварганила. Может, зайдешь?

– Папа, мы уже говорили на эту тему.

– Хорошо, не хочешь с ней знакомиться, и не надо. Хотя жаль.

– Перейдем к делу. У меня еще обед не приготовлен. Скоро муж с работы придет.

– Конечно, для отца у тебя пяти минут нет, а для этого. Молчу. Для чего я попросил тебя о встрече, дочь моя. Вот, решил навестить твою сестру Юлию и своих малолетних внуков. Заодно ознакомиться с достопримечательностями государства Израиль.

– Правда? – Полина удивленно улыбнулась. – Ты – молодец, что решился.

– Есть одна проблема, дочь. Денег не хватает.

– Много?

– Вот, – Давид, оглянувшись по сторонам, подвинул к дочери зеленую американскую купюру.

– Что это?

– Все мои накопления, – гордо ответил Жук. – Добавишь?

– Это же один доллар! – воскликнула Полина. – На него четыре раза на автобусе можно прокатиться.

– Зато на американском автобусе! – поднял указательный палец вверх Давид Самойлович.

– Сколько тебе нужно? – упавшим голосом спросила дочь.

– У меня все подсчитано. Билеты туда и обратно стоят триста долларов. Ну, там еще двести. Минус мои. Всего четыреста девяносто девять.

– Мой муж два месяца работает за такие деньги.

– И что, ничего не накопили папе на старость?

– Двести дам. Больше нету.

– Давай. Остальные поищу.

***

Тем же днем Давид нашел на уличном рынке бывшего директора концертного зала. Исаак встретил его широкой улыбкой:

– Давид! Мне осталось торговать ровно неделю. Уезжаем на историческую родину.

– А я хотел попросить у тебя денег в долг.

– Извини, не могу. Как отдашь, если мы больше никогда не увидимся?

– Так я же тоже на билеты прошу. К дочке еду.

– Все равно не могу. Извини.

– Что же делать? Больше мне и обратиться-то не к кому.

– Стоп! Есть отличная идея. Давид Самойлович, у нас в холодильнике остается полно домашней колбасы и копченого сала. Мы еще переживали с тестем, куда девать. Может, поторгуешь после нашего отъезда. Видишь ценник? Можешь продавать процентов на двадцать дешевле. Половина денег – твоя. Остальное перешлешь мне. Я тебе адрес оставлю. Ну как?

– Я никогда не торговал.

– Любой еврей рождается с талантом к купле-продаже. И на дорогу заработаешь, и еще на подарки внукам останется.

– Ну что ж. Попробовать можно.

***

Белый передник, колпак и весы достались Давиду вместе с колбасой и салом по наследству. Плюс на месяц вперед оплаченное место на рынке. У второй липы от трамвайной остановки. Между беляшами и резиновыми тапочками. Плюс в первый же день, когда сильно нервничающий Давид встал, как у расстрельной стенки, в ряду торговцев, подошел бритоголовый парень в банальном спортивном костюме.

– Ты кто? – спросил сильно засаленный костюм, тыкая пальцем в колбасу.

– Я? – переспросил Жук.

– Головка от элеватора. Я ж не у дерева спрашиваю, чи шо (по-украински «что ли»).

– Меня зовут Давид Самойлович.

– А Кац где?

– Уехал в Израиль.

– Почему?

– Захотелось.

– Ты сильно умный, чи шо? По почкам вдарить?

– Не надо, товарищ.

– Я тебе не товарищ, а браток. Понял? Не умничай, и проживешь еще два года.

– Почему два?

– Так ты ж старый. Куда тебе больше. Чего мучиться?

– Мне всего пятьдесят семь лет.

– Ладно, Давид. Мне твой возраст побоку. Кац остался должен за прошлый месяц. Кто платить будет?

– Он сказал, что оплатил за месяц вперед.

– Так это он за место оплатил. Бюджету. А за то, чтобы его никто здесь не обижал, надо мне башлять. Неужели ничего не говорил Исаак про Миколу?

Жук отрицательно покачал головой.

– Вон, у тапок спроси или у беляшей, чи шо.

– Я вам верю, браток Микола.

– Молодец. Тогда доставай бабки. У меня еще двадцать точек.

– Простите, но я еще ничего не наторговал. Может, завтра зайдете?

– Ты не понял, Давид. Я-то могу и завтра зайти, но если тебя бить сегодня начнут, то я ничем помочь не смогу. Без предоплаты.

– Но у меня совсем нет денег. Я и торговать согласился из-за этого. Может, колбаски хотите, Микола?

– Ты шо, дурак, чи шо? Даже не вздумай больше предлагать. Я взятки не беру. Только деньгами. Ладно, тебе, как новичку, даю срок до завтрашнего дня. В это же время жди. И не вздумай сам товар свой есть. А то не с кого будет мне бабки получать. Шучу, шучу, не возмущайся, чи шо.

***

Отступать было некуда. Денег на поездку взять больше негде. Поэтому надо продавать колбасу.

«Черт возьми! – подумал Давид. – Где мое природное чувство юмора? Подумаешь, человек с дипломом института культуры торгует салом. Не смертельно. Вот если бы женским бельем, то это было бы стыдно. А колбасы чего ж стыдиться?»

Люди проходили мимо, боясь встретиться глазами с продавцами. У них, стоящих вдоль дороги, такие печальные глаза. Давид встречал, как самого дорогого гостя, и провожал, как в последний путь, каждого потенциального покупателя. Только что не снимал белый колпак в знак траура по своей доле беспросветной. По санитарным нормам не положено.

Но, увы. К его товару ни у кого, кроме мух, интереса не было.

Давиду надоело качать глазами, как болельщику на теннисном матче. Он попросил соседа с тапочками присмотреть за колбасой и направился к газетному ларьку. «Советский спорт» еще оставался, поэтому довольный Жук вернулся на рабочее место с газетой.

Теперь можно было хоть с какой-то пользой проводить время. Он изучил все комментарии к чемпионату по футболу, когда кто-то, абсолютно неожиданно, постучал в газету с другой стороны:

– Молодой человек, вы здесь дарите людям радость от свиных продуктов или просто почитать вышли?

Жук выглянул наружу. Он уже и забыл, зачем сидит на табурете под второй липой от остановки.

Напротив стоял древний старичок в кепке с надписью «Спорт», с палочкой, в галошах и в пальто, хоть и застегнутом на все пуговицы, но, очевидно, надетом на голое тело.

– Вы купить что-нибудь или поговорить не с кем? – в том же тоне ответил Жук.

– У меня для поговорить дома есть телефон и кошка, – гордо ответил старичок.

– Тогда я весь внимание, – Давид даже отложил газету.

– Скажите, дорогой мой, это продукция Сигизмунда Флейшмана?

– Простите? – Жук опешил.

– Сформулирую по-другому. Раньше здесь торговал молодой человек по имени Исаак Кац. Так это та же самая колбаса?

– Конечно. Он эмигрировал, а я распродаю остатки товара.

– Слава богу. Понимаете, моя кошка ничего, кроме этой колбасы, не ест. Я уже начал переживать. Не знаю, чем ее кормить. У вас еще много осталось?

– Килограмм тридцать.

– Какое счастье, я ее всю заморожу, и нам надолго хватит. Беру все. Мы с Мусей живем вон в том доме. Вы не могли бы завезти сегодня вечером? Мне тяжести нельзя поднимать.

– С какой Мусей? – насторожился Давид. – С Райской?

– Да вы что? Обычная беспородная кошка. Это что за порода такая – райская? Не слышал.

– Новая, – смутился Давид, – смесь персидской и шанхайской.

– Любопытно. Так я могу рассчитывать? Не волнуйтесь, деньги у меня есть.

Старичок расстегнул две пуговицы пальто. Давид смущенно отвел взгляд от голубоватой впалой груди. Странный покупатель достал из внутреннего кармана пачку денег, перетянутую резинкой от трусов, и протянул продавцу.

– Вот, возьмите, пожалуйста, сколько надо, а остальное верните. А Сигизмунд Флейшнер – папа супруги Исаака Каца. Это чтоб вы знали.

***

Удачная операция по сбыту колбасы воодушевила Давида Самойловича. Он получил на руки кучу денег и теперь мог ехать хоть в Израиль, хоть еще куда угодно. Сразу и не придумаешь, куда. Нас-то нет нигде, кроме того места, где мы сейчас. Поэтому, куда бы не захотели поехать, везде хорошо. Но только до того момента, как мы там появимся. Подумайте над этим тезисом и сидите, ради бога, дома.

На следующее утро он стоял рядом со столиком с копченым салом и лихорадочно размышлял, куда бы оптом сдать и этот высококалорийный продукт. От мыслей его отвлек знакомый голос:

– Колбаса пропала, чи шо?

– Почему пропала? – гордо спросил Жук. – Продал всю до последней веревочки. Вот ваши деньги, брат Микола.

– Молодец, брат еврей! Вот за что я вашу нацию сильно уважаю, так это за почтительное отношение к опасности. Теперь можешь спокойно торговать хоть с утра до ночи, чи шо.

И Микола пошел вдоль рядов, напевая какой-то народный мотив. Типа, «Ты ж мене пидманула».

А Давид Самойлович горделиво посмотрел на соседей с тапками и беляшами. Мол, вот какой человек со мной дружит.

Сосед с тапками скептически скорчил рожу и ответил Жуку:

– Если уважаешь муравьев за трудолюбие, то это не значит, что надо садиться голым задом к ним в муравейник.

– Это вы к чему? – спросил Жук.

– Так просто, – ответили тапки.

– А если я Миколе расскажу про ваши мудреные поговорки?

Тапки сплюнули и начали протирать замусоленной тряпочкой свой незамысловатый товар.

Беляши сунули сальные губы в ухо Давиду и горячо зашептали, брызгая регулярно выделяющимся желудочным соком (специфика работы):

– Эти тапки всегда диссидентом были. Их из педагогического института за это выперли. Они все время нарываются на замечания товарища Миколы. Платят всегда с задержкой. И товар у них второсортный. Покупатели постоянно жалуются.

– Ты, беляш с кошатиной! – крикнули тапки. – Температуру убавь, а то ошпаришь товарищу с салом слуховой аппарат.

– Вот, видите? – возмутился беляш. – Я-то к вам со всем уважением. Хотите свой товар поскорее распродать? Я вам замечательную идею подброшу. Исключительно из чувства солидарности. Завтра футбольный матч. Пойдемте к стадиону торговать. Только вы из сала бутербродов наделайте. С ржаным хлебом и репчатым луком. Там пиво будут продавать, ваши бутерброды на «ура» пойдут.

– А я тут же с белыми тапками, – засмеялись тапки, – для тех, кто ваших тошнотиков поел.

– Вот, – опять возмутился беляш, – завидует. Потому и нервный такой.

***

Такой популярности у Давида не было даже во времена расцвета ансамбля «Красные струны». Он взял с собой на стадион Мусю Райскую, которая написала красивые ценники: «Харьковкеры. Цена 10 рублей за штуку. 15 рублей за две». По аналогии с гамбургерами.

Они накануне вечером долго думали с Давидом, как правильно, харьковкеры или харьковхеры. Решили, что второй вариант немного грубоват.

Муся без согласования с шефом купила десять литров спирта «Рояль», что означало, очевидно, королевский. При чем тут это культурное иноязычное слово и технический спирт низшей степени очистки? И сто одноразовых стаканчиков. Так, на всякий случай. Мало ли, харьковкеры кому-нибудь запить захочется.

И им захотелось. Даже свежее пиво не пользовалось таким успехом, как порции рояльчиков с харьковкерами. Некоторые даже забыли о цели своего прихода на стадион. Муся в декольте и мини-юбке собрала вокруг себя немало фанатов. Они даже не прислушивались к происходящему на стадионе. Какое там. Райская жизнь прямо. Тем более, после приема спирта внутрь. Хоть и под такую калорийную закуску.

Итогом прекрасного летнего вечера стало приличное пополнение бюджета семейства Райской – Жука. Минус мордобой среди группы наиболее неустойчивых клиентов. Минус подоходный налог без перечисления на расчетный счет, а напрямую – в карман наряда милиции. Плюс, что важнее, пятиминутная ночь любви для пары удачливых продавцов.

***

Давид Самойлович вернул дочери Полине взятые в долг деньги. И еще сверху добавил на подарки внучкам сотню долларов от щедрот колбасно-сальных. И такое бывает иногда. Он был практически готов к поездке. Приглашение пришло. Загранпаспорт ему сделала какая-то подруга Муси. Билеты на самолет туда и обратно Жук приобрел. Осталось позвонить Юле. Что он и сделал с центрального телеграфа.

– Я скоро выезжаю! – кричал Давид дочери от переполнявшей его радости.

– Мы ждем тебя, папа! – кричала в ответ Юля. Параллельно ей кричала Риммочка. Но что она кричала, разобрать было невозможно.

– Что вам привезти? – орал Давид, пытаясь перекричать незнакомую ему внучку.

– Привезти? – хрипела Юля. – Ничего не нужно, у нас все есть!

– Ша! Шо за церемонии, – вмешалась баба Маня. – Дай-ка мне трубку. Как это все есть. Додичек, родной, ты интересуешься, что мне привезти? Бери ручку. Записывай, дорогой.

– Мне неудобно писать, – кричал Жук. – Я на телеграфе.

– Шо ж ты тогда спрашиваешь? Ладно, запомни основное. Мы всему будем рады. Особенно свиной колбаске пожирнее, черному хлебу с изюмом, конфетам шоколадным с орешками или с помадкой. Только я тебя умоляю, соевые батончики везти не надо. Их и здесь полно. Запомнил? Теперь из лекарств. Аллохол, валокордин, но-шпу, какие-нибудь витамины хорошие для детей и меня. Детские книги на русском языке. Можно раскраски и раскладушки. Вещей много не бери, если только трусы мужские типа семейные для Гриши и одного моего знакомого. Потом узнаешь, кто он, при встрече. Все, я тебя целую. И вообще, ни в чем себе не отказывай. Любви, сам знаешь, прекрасные порывы.

Давид Самойлович загрустил. Выйдя из телеграфа, он подумал: «Какой все же кругом меркантильный народ. Нет чтобы просто порадоваться близкому родственнику, который так долго был дальним».

***

Григорий стал приходить с работы слегка поддавши. Такова се ля ви, как говорят французские разнорабочие на стройке. Но во Франции на стройках народного хозяйства в основном трудятся арабы. А в Израиле, кстати, тоже. Но не только. Эмигранты из бывшего Советского Союза арбайтен с арабами плечом к плечу, если не брезгуют. Да чего брезговать. Чай, не баре. Воспитывались в духе интернационализма и за негров бесправных переживали с младых лет. Но, тем не менее, как-то неприятно пить с этим чернокожим товарищем из одной кружки водку в очередь.

Но это пока первые пару глотков в желудке не приживутся. А потом все кругом братья и сестры. И это правильно, товарищи. Особенно для коммуниста Ривкина. Он же за мировую революцию до сих пор переживал. И выпив немного дешевой водки «Ленин всегда живой», начинал брататься с чернокожими евреями и темнокожими арабами, обнимая их и громко напевая «Интернационал»:

– Весь мир насилья мы разрушим!

Бывший преподаватель истории Игорь Львович, тоже, кстати, выпивший, урезонивал Ривкина:

– Гриша, ты же строитель. Ты должен строить, а не разрушать.

И, как бы отвечая на критику, Ривкин кричал:

– Мы наш, мы новый мир построим!

– Какой там наш, – кривил рожу Игорь Львович. – На этой вилле какой-нибудь олигарх жить будет.

Они сидели внутри недостроенной виллы, на куче мусора, все в пыли и растворе. Но Гриша давно не был так счастлив. Он был в своей стихии. Вокруг него сидели такие родные люди. Ривкин обвел всех влюбленным взглядом и сказал:

– Братцы, а пошли-ка ко мне домой. Я вас с женой, с мамой познакомлю. Купим по дороге еще водки. Поужинаем хорошо. А, братцы?

Эту фразу, произнесенную по-русски, почему-то сразу же поняли все. И засобирались. Многие жили на съемных квартирах, вдали от семьи. И поесть домашней пищи, посидеть за большим столом хотелось всем.

В бытовке, без которых в Израиле ни одна строительная площадка не обходилась, товарищи по работе приняли душ, переоделись и собрались у выхода, поджидая остальных.

Арабы, африканцы и русские, то есть евреи разных национальностей, переминались с ноги на ногу и застенчиво улыбались. Ждали только задержавшихся гостеприимного хозяина и Игоря Львовича. А те в это время мило общались.

– Ты что, придурок? – дружелюбно спрашивал Ривкина бывший педагог. – Ты зачем такую толпу домой позвал?

Гриша после прохладного душа немного протрезвел и сам был не рад своему идиотизму. Представив реакцию бабы Мани на посещение этого коллектива, Ривкин передернул плечами.

– Что же делать? – жалобно протянул он. – Неудобно как-то на попятную идти.

– Ладно, – хлопнул Львович Гришу по плечу. – Доверься мне.

Они вдвоем вышли к остальным. Педагог широко улыбнулся и громко сказал:

– А не зайти ли нам по дороге в наш любимый шалман?

Гул одобрения был ему ответом. Через пятнадцать минут бригада капиталистического труда разводила водку пивом, ела горячие гороховые шарики с салатами. В общем, культурно отдыхала. Культпоход в квартиру Ривкиных отменился сам по себе. Ну, куда уже после гороховых шариков в приличный дом?

Но Грише больше идти было некуда. Поэтому он, хоть и в одиночестве, но пошел домой. Это было с его стороны смелым поступком.

Юля с Риммочкой на руках, радостно вышедшая в прихожую на звук поворачиваемого в двери ключа, ахнула, брызнула слезами и убежала в спальню. Но Гриша этого не заметил. Что-то мелькнуло в тумане, но, к сожалению, явно было не в фокусе.

Сын Михаил, по привычке вынесший папе дневник, пытался поймать взгляд отца, размахивая этим самым дневником перед его лицом, но безуспешно.

Федор Петрович, обедавший в одиночестве на кухне, осуждающе покачал головой и сунул последние полкотлеты в рот.

Баба Маня, ну, что баба Маня. Мать есть мать. Помогла сыну раздеться и отвела на кровать.

– Ша! – сказала она. – Пусть уже поспит. Если разбудим, нам же хуже будет.

И достала тазик из-под ванны.

***

Состояние Гриши Ривкина, описанное в предыдущем эпизоде – скорее исключение, чем правило. После такого возлияния он, по крайней мере, неделю не мог смотреть на водку и ее братьев и сестер. В смысле, настойки, наливки и коньяки.

Григорий Семенович тяжелым физическим трудом, вызывающим обильное потоотделение, вывел из организма токсины, образовавшиеся вследствие отравления алкоголем. А после смыл с себя эти разбавленные потом токсины в канализацию. Встав под прохладный душ. Фраза будто из учебного пособия для начинающих алкашей, не правда ли?

Почти вся бригада, работающая на Жорницкого, часто перекуривала. Один Ривкин не переносил табачного дыма. Видно, печень с детства была слабовата. Но мы сейчас не об этом. Мы как раз о курении, как о возможности лишний раз передохнуть во время производственного процесса.

Перекур – довольно занятное слово. У человека с богатой фантазией возникает масса ассоциаций.

К примеру, оно вполне может обозначать ревизию на птицеферме. Переучет кур – дословно.

Или соревнование среди курильщиков на предмет – кто кого перекурит.

Или фамилия такого петуха-производителя, который всех кур пере.

Вернемся на стройку, где как раз и происходил данный перекур. А в этот момент приехал хозяин, Рахат Жорницкий. И застал следующую картину. Бригада в полном составе дымила, а Гриша Ривкин подметал полы на объекте.

– А ты почему не отдыхаешь со всеми? – спросил владелец на иврите.

– Я не курю, – ответил по-русски бывший прораб, который уже понимал иврит, но объясняться еще не умел, – а сидеть просто так не привык.

Игорь Львович перевел Рахату ответ Ривкина.

– Господин Рахат, – решил воспользоваться моментом Гриша и махнул головой Игорю Львовичу, чтобы тот переводил, – позвольте несколько слов.

Жорницкий недовольно остановился и резко произнес:

– Зарплату прибавлю тогда, когда проявите себя в работе.

– Я не об этом, – торопливо ответил Ривкин в транскрипции Игоря Львовича. – У меня имеется несколько рационализаторских предложений. Как быстрее и с меньшими затратами построить данный объект.

– Черт возьми! – крикнул Жорницкий. – Сколько раз зарекался брать на работу этих бывших инженеров из России! Еще один на мою задницу! Как тебя? Ривкин, переодевайся и заходи в офис за расчетом.

– Но! – крикнули одновременно Гриша и Игорь Львович.

– Ты тоже хочешь? – спросил бывшего педагога хозяин.

Игорь Львович отступил на задний план и закурил. Ривкин пошел переодеваться.

***

Федор Петрович, получив работу в синагоге, перестал делать утренний обход остальных еврейских молитвенных домов. А зачем? Если ребе Мендель всегда с утра ставит в столярке графинчик с вином, пару бутербродов с маслом и сыром, ветку винограда и персик. Предусмотрительный человек, этот бывший бухгалтер Хайкин. Заботится, чтобы раввины из других синагог не переманили бесплатного работника.

А делать Петрунько умел действительно многое. Он починил унитаз. А как же, хоть и синагога, хоть и общаются люди с богом, но без этого удобства долго не пообщаешься.

Все окна и двери теперь открывались, закрывались и не скрипели при этом. И не только в синагоге, но и в квартире у Менделя.

Человеку с руками всегда найдется, что подправить или смастерить.

Ребе Мендель не мог нарадоваться на этого неожиданно свалившегося помощника. «Это мне награда за бескорыстное служение богу и людям», – думал раввин. Про махинации с зарплатными ведомостями на ликероводочном заводе он уже и не вспоминал. Это было в прошлой жизни, и за эти грехи Хайкин давно отслужил. Про похождения по девочкам в молодые годы Мендель тоже не думал. За это он заслуженную раннюю импотенцию получил, что при его нынешней должности помехой не было. Хотя и навевало изредка легкую тоску при воспоминании о медсестре из винницкой психбольницы по имени Маня.

У Менделя был не очень новый, но вполне приличный автомобиль «Тойота». И что-то он стал плохо заводиться в последнее время.

Петрунько понаблюдал за мучениями раввина и сказал как-то:

– Может, взглянуть?

– Куда? – насторожился Мендель.

– В нутро вашего автомобиля, куда же еще? У меня был старенький «Запорожец», так я сам его чинил всегда. Никуда не обращался. Да у нас и сервисов тогда почти не было.

Ребе настороженно наблюдал, как Петрунько вытаскивал из чрева его «Тойоты» какие-то железки, промывал их, чистил, потом вставлял обратно. Через полтора часа Федор сказал первое слово:

– Заводите.

Мотор заработал настолько тихо, что Мендель попытался еще раз повернуть ключ зажигания. Машина обиженно взревела, типа, что тебе еще надо, я уже и так готова ехать. Раввин выключил двигатель и выполз из личного автомобиля со словами:

– Федор, да вы же мастер на все руки. Вам же цены нет. Давайте пойдем в полицию, снимем с вас инвалидность. Я помогу вам устроиться на работу, и вы сможете зарабатывать хорошие деньги.

– Зачем мне это? – удивился Петрунько. – Каждый день ходить на работу, выполнять чьи-то приказы, нервничать, что не выпить до вечера, а то и до выходных. И все это ради того, чтобы получать ненамного больше шекелей, чем сейчас? Вы хотите, чтобы я из веселого, добродушного человека превратился в зануду и нервного паралитика?

– Боже упаси! – взмахнул ручками раввин.

– И еще вы хотите, чтобы я за свою работу начал и с вас брать деньги?

– Никогда! – взмолился ребе Мендель.

– Я вам еще нужен сегодня? А то меня Манечка к обеду заждалась.

– Идите, Федор, идите. Постойте, одно слово. А в медицине вы случайно не разбираетесь?

– Есть кое-какие навыки. Я ж в армии в санитарном батальоне служил. Первая помощь, прямой массаж сердца, реанимация утопленников, погорельцев и пораженных электрическим током. У вас-то какие проблемы, ребе Мендель?

– По мужской части, Федор.

– Так вы ж моложе меня!

– В том-то и дело, дорогой мой. Стыдно признаться, но вам доверяю. Я уже говорил, как центральному банку Израиля.

– И что, вообще? Никаких симптомов?

– Иногда, под утро. Сквозь сон чувствую, что вот-вот, еще немного и. Просыпаюсь от радости, но, увы, все уже позади. И только ощущение какой-то несбывшейся мечты.

– Да, ребе, случай непростой. А с женщинами вы не пробовали?

– Чтобы опозориться? При моем общественном положении?

– Товарищ раввин, вы себе очень льстите. Думаете, что вас знают все женщины Израиля? В Кайф-Ате, возможно, попадется пара сотен знакомых. И есть риск того, что в самый неподходящий момент она крикнет вам: «Какой позор! А еще раввин называется. Святой человек, и никакой потенции!» Но, если отъехать от Кайф-Аты хотя бы километров на двадцать, не будет никакого риска. Можно познакомиться с вдовушкой или разведенкой на пляже или в кафе. Так вы избавитесь от самого главного комплекса. Кроме того, я вам советую выпить хорошего красного вина, и все будет на высоте. В прямом и переносном смысле этого слова.

– Вы думаете?

– Уверен. Я, к примеру, вообще никогда не задумываюсь, получится или не получится. И все всегда, как по маслу. И даме приятно такое внимание.

– Это вы, Федор, какую даму имеете в виду.

– Вопрос, извините, сугубо интимный. И огласке не подлежит.

– Простите, Петрунько, а вы не могли бы вместе со мной как-нибудь проехаться в другой город чисто прогуляться и для передачи опыта общения с противоположным полом?

– Почему бы и нет. Хоть завтра. Манечка как раз занята весь день с внучкой. Имею время для променада. Оденьтесь только как-нибудь попроще, Мендель. Чтобы при взгляде на вас женщинам не хотелось сразу бежать к Стене плача.

– Хорошо. У меня от прежней жизни как раз остался белый костюм и кремовые сандалии. Подойдет?

– Только пейсы придется сбрить. А то с кремовыми штиблетами плохо сочетаться будут.

– Пейсы у меня накладные, не волнуйтесь.

***

Давно что-то мы не заглядывали в штаб партии «Наши люди в пустыне». Да и повода не было. Гриша Ривкин так уставал на стройке виллы, что ему уже было не до партийного строительства. Ему приходилось прихватывать и выходные дни, вкалывать даже в шабат. Потому что двое детей и жена на иждивении.

Жорницкий почему-то не уволил Гришу в тот день, когда вызвал его в свой офис. У Ривкина, когда он, умывшись и переодевшись, скромно вошел к хозяину в кабинет, был такой жалкий вид, что Рахат засомневался в своем решении.

Секретарша директора по имени Лара была не только молодой и безотказной. Она, кроме других достоинств, хорошо говорила на языках всех работников фирмы. Жорницкий специально подбирал такую полиглотку. А как же иначе со всеми ними объясняться?

– Что вам надо? – спросила по-русски Лара у Ривкина, вцепившегося в пакетик с булочкой, двумя котлетками, вареным яйцом, огурцом, бутылочкой из-под каких-то капель, где теперь хранилась соль, и термосом с чаем. По три ложки сахара на каждый стакан. Как Гриша любил. Заботливо собранный бабой Маней. Он не успел покушать. Его уволили до обеда.

– Мне ничего не надо, – обреченно ответил Ривкин.

– Зачем же вы пришли?

– Товарищ Жорницкий велел, – сказал Гриша. – Уволить меня решил.

– Как ваша фамилия? – Лара достала карточки рабочих.

– Ривкин Григорий Семенович.

– И что же вы натворили?

– Хотел посоветовать ему, как дешевле и быстрее построить эту виллу. Теперь жалею. Вечно вылезаю со своими идеями. А у меня двое детей, жена и мама. И Федор Петрович, инвалид.

– Вы – единственный кормилец?

– Увы. Дочка Риммочка только что родилась. Жена Юленька дома с ней сидит.

– Подождите здесь.

Лара из приемной, где они общались с Гришей, прошла в кабинет шефа и плотно прикрыла за собой дверь. Что они там обсуждали и как, Ривкин не слышал. Прошло минут десять. Чтобы не терять времени и чтобы продукты не пропали, Гриша разложил свою скромную трапезу на столе у Лары. Он налил чаю, очистил яйцо, разрезал и посолил огурец. Любовно оглядел скромную еду. И в этот момент вошли Жорницкий и Ларочка. Видно, аргументы, которые она привела, были убедительными. Секретарша раскраснелась, помада на губах явно была свежей. Рахат широко улыбался.

– Хотите? – Гриша показал на стол. – Угощайтесь, пожалуйста.

Рахат что-то коротко сказал Ларе. Та достала из стола чашку и протянула Ривкину. Тот с готовностью налил чаю. Жорницкий сделал глоток и одобрительно кивнул.

– Идите, Ривкин, работайте, – сказала Ларочка. – Только ради детей и инвалида. Как его?

– Федора Петровича?

– Вот именно.

***

А инвалид в этот момент дефилировал по набережной города Хайфы плечом к плечу с раввином. То есть, это мы с вами знаем, что прогуливались инвалид и раввин. А почтенная публика была уверена, что видит двух приличных с виду мужчин. Один, который постарше, лет шестидесяти, славянской внешности. Второй, который помоложе, лет пятидесяти, мало, чем отличался от большинства населения Израиля.

Они присели в кафе на набережной и заказали кофе с пирожными. Хотя хотелось пива. Но кругом была масса свободных в данное время женщин. И надо было произвести впечатление.

Задача стояла сосватать Менделя. Но женщины больше обращали внимание на Петрунько. Он вел себя непринужденно, смеялся, громко рассказывал анекдоты. Раввин же затравленно оглядывался вокруг, боясь увидеть знакомых.

Федор Петрович понял, что без спиртного не обойтись. Но ни в одном кафе не подавали. Тогда он оставил Менделя охранять пирожные и сбегал в ближайший магазин, где приобрел бутылку портвейна.

Через пять минут под столиком в кофейные чашки полилась розоватая жидкость.

– Это очень хорошее лекарство от смущения, – сказал Федор.

И они, не чокаясь, выпили. Глупо чокаться кофе.

Ноль семь десятых литра вина быстро переместились в желудки мужчин. Лицо Менделя приобрело оттенок выпитой жидкости. Взгляд его стал пристальным и смелым.

– Еще есть? – спросил раввин у Петрунько.

Речь явно шла не о пирожных.

Федор сбегал снова. Пока его не было, Мендель переместился за соседний столик и уже обнимал двух женщин лет сорока. Они явно не возражали. Хайкин рассказывал им анекдот из жизни раввинов и сам очень веселился, постоянно прерывая громким смехом свой рассказ.

Вторая бутылка также быстро опустела. Опытный Федор знал, что надо ковать раввина, пока тот в тонусе. Поэтому он тут же поймал такси до Кайф-Аты. Они быстро доехали до квартиры Менделя, где Петрунько и оставил их, поставив на кухонный стол еще две бутылки портвейна и плотно закрыв за собой дверь. На всякий случай.

Утром в столярке Мендель, явно смущаясь, пожал Федору руку.

– У вас правый пейс криво приклеен, – улыбнулся Петрунько.

***

Вернемся в Харьков.

Эту фразу многие эмигранты прочитали с содроганием. Но не бойтесь. Я просто имею в виду, что надо бы взглянуть, как там Давид Самойлович.

А ему уже завтра ехать. Подарки для родни лежали в холодильнике.

Жук заглянул туда еще раз. Так, колбаса свиная кольцами. Хлеб черный, под названием «бородинский», буханками. Конфеты «Белочка» – уменьшительно-ласкательное имя еврейской девушки. Конфеты «Кара-Кумы». Таблетки – целый пакет. Несколько пар синих трусов для какого-то Маниного ухажера и для Гриши. Две матрешки. Деревянные ложки, расписанные. Это Муся Райская принесла. У нее много валялось в комоде. Несколько детских книг. Это Полина дала. Ее детки уже выросли. Им ни к чему.

Ночь перед вылетом Давид провел очень плохо. Снилось, как самолет вместо Израиля сел в столице Ирака Багдаде. У посадочной полосы стоят вооруженные автоматами солдаты.

– Возьмите все, – кричит Жук и бросает солдатам хлеб, колбасу, конфеты, валокордин, но-шпу.

Солдаты ползают по асфальту, в драке отбирая друг у друга продукты. Их, видно, очень плохо кормят в иракской армии.

– Взлетай! – кричит Жук летчику. И они улетают. Ура! Спасены! Все благодарят Давида, обнимая его и целуя по очереди.

– Ну, еще разочек на прощанье, – тормошит его кто-то особенно настойчивый. Жук открывает глаза. Это Муся хлопочет над ним. А он и не возражает.

До вылета самолета четыре часа.

Успеют.

ГЛАВА 2

ЗЕМЛЯ! В СМЫСЛЕ, ОБЕТОВАННАЯ

Давид Самойлович вышел из прохладного салона в пятидесятиградусную жару. Как был, в шляпе, пальто, костюме с рубашкой и утепленных ботинках. Его предупреждали пассажиры, что за бортом тепло. Но он не думал, что настолько. Хорошо, хоть кальсоны. Ну, да.

Но и без кальсон пот полил градом. Так спортсмены, наверное, сгоняют вес, чтобы вписаться в рамки своей весовой категории.

А вокруг все шли в светлых брючках, маечках и сандалиях на босу ногу. Многие даже в шортах. Некоторые – практически без юбок.

Давид Самойлович не выдержал. Он встал, не дойдя до здания аэропорта десяти метров, и начал один за другим стаскивать с себя предметы одежды. Складывать было некуда и приходилось все держать в руках. Но их, то есть рук, катастрофически не хватало. Предметы одежды вываливались. То пальто, то шляпа оказывались на асфальте. Вот тут Додик и обратил внимание, как чисто у них кругом. Тем не менее, все на нем было единственным. И наблюдать эти вещи лежащими на земле было крайне неприятно.

Пассажиры торопливо проходили мимо Жука, добродушно улыбаясь.

– Молодой человек, – раздался знакомый голос, – разрешите вам помочь.

Додик обернулся. Пейсатый в клетчатой рубашке протягивал руки. Додик, не раздумывая, отдал ему портфель и пальто. Только теперь ему удалось снять с себя насквозь мокрую рубашку и остаться в не менее мокрой майке, брюках и ботинках. В таком виде он и подошел к таможеннику. Сзади шел пейсатый. Таможенник что-то спросил у Жука. Тот ничего не понял.

– Он спрашивает, вы что, привезли эти вещи на продажу? – перевел пейсатый.

– Нет, – разволновался Додик, – скажите ему, что я в этом ехал. Вы же видели сами.

Пейсатый перевел. Таможенник опять что-то спросил.

– Вы болеете? – перевел клетчатый.

– Я здоровее всех вас, включая Голду Мейер, – ответил Додик.

– Он здоров, – перевел пейсатый таможеннику.

– Что он сказал про Голду Мейер? – насторожился тот.

– Что очень уважает ее, – сказал пейсатый, – за заслуги перед еврейским нацией.

– Проходите, – сказал таможенник, – наш гостеприимный народ ждет вас.

А гостеприимный народ в лице бабы Мани, Федора Петровича и Ирочки уже махал Додику руками.

Жук радостно прослезился. Или это пот заливал ему глаза. Он так устал в дороге и очень хотел горячей пищи.

– Давид, что за вид? – поинтересовалась Маня Арковна. – О, уже стихами заговорила.

– Помогите лучше, – тяжело выдохнул Жук.

Федор Петрович бросился к гостю дорогому и принял одежду. Только портфель остался в руках у прилетевшего. Он так и стоял, в майке, брюках от костюма и утепленных ботинках посреди пятидесятиградусной жары.

– Пить, – попросил Давид Самойлович.

Ирочка достала бутылку воды, всегда лежащую в машине. Организм обезвоживается, надо компенсировать водно-солевой баланс.

Гость, не отрываясь, выпил литр минеральной и только после этого сказал:

– Ну, шолом, мои дорогие. А вид что? Нормальный вид. Кое-что снял, больше нечего. Не ходить же в трусах и босиком. Ну что, давайте знакомиться. Давид Самойлович Жук.

– Федор, – представился Петрунько.

– Так вот кому, – улыбнулся Жук, – я трусы тащил за тридевять земель. Вроде бы с размером не ошибся.

– Ира, – протянула руку гостю Боровская.

– Как вы похожи на одну мою знакомую, – таинственно произнес Додик. – Ну, это мы с вами обсудим после тарелки супа в более интимной обстановке.

– Это дочка Федора, – шепнула баба Маня, – и у нее двое детей.

– У той моей знакомой было трое детей. И это не помешало нашей тесной дружбе. Маня, не напрягайся, я уже начал шутить.

– Ты не меняешься, Додик.

– Сколько можно! – чуть не завыл Жук. – Никогда, я прошу тебя.

– Если будешь шутить в таком же духе, ничего другого от меня не услышишь.

– Все, молчу. Может, нас уже кто-нибудь повезет? Куда-нибудь, где прохладно и пахнет жидкой и горячей едой.

– Садитесь, – сказала Ира.

– Вы сами за рулем? Нет, та моя знакомая даже не знала, где находится дверная ручка. Можно мне сесть рядом с вами? Не волнуйся, Маня, я просто не хочу надолго разлучать вас с товарищем Федором. Ирочка, вы не курите?

***

Мне лично в данный момент интересно взглянуть на Маню Арковну в свете отношений с Федором Петровичем.

А свет их отношений самым прямым образом освещает жизнь близких им людей. И дочь Федора Ирочка чаще стала улыбаться, и муж ее Саша, несмотря на тяжелую работу, тоже два раза улыбнулся за последний месяц. И дети. Хотя детям смеяться и так положено. Уж если в детском возрасте не радоваться жизни без личных материальных проблем, то когда еще.

Параллельно семья Ривкиных. Нет, иногда семьи Ривкиных и Боровских (это такая теперь фамилия у Ирочки благодаря Саше) пересекаются. В отличие от параллельных прямых.

Первое пересечение произошло не так давно на дне рождения Федора Петровича. Его внуки Женя мальчик и Катя девочка немного старше Миши Ривкина. На два и четыре года соответственно. Поэтому Миша всем сердцем и тянулся к Жене и Кате, а те – наоборот. В силу разницы в возрасте.

А взрослые, то есть их родители, на дне рождения Петрунько впервые оказались в одной компании. Хотя и ненадолго. Потому что маленькую Риммочку пришлось взять с собой. Женщины постоянно сюсюкали над ней в отдельной комнате, пытаясь безуспешно уложить спать. Но Риммочка не согласна была на сон в незнакомых условиях. Отцы же, не обремененные грудным ребенком, пили водку с именинником и Маней Арковной. Гриша, как человек прагматичный, внимательно присматривался к квартире Боровских и после пятой стопки сделал вывод:

– Да, мать. Лучше вам с Федором жить у нас. Места больше.

Немая пауза возникла в ответ на этот спорный тезис. Но тишина тоже бывает многозначительной. Саша Боровский оптимистично подмигнул тестю, Маня Арковна покраснела, а Федор Петрович нервно дернул пуговицу на рубашке зятя. И как-то неудачно так дернул. Вырвал вместе с полоской материи.

Гриша посмотрел на это безобразие и добавил:

– Тем более, надо переезжать. Раз такие взаимоотношения сложные.

– Нормальные у нас отношения, – пробурчал Саша, снимая рубашку и надевая футболку.

– Абсолютно, – подтвердил Федор, пытаясь сунуть в руку зятю злосчастную пуговицу.

Но тот сопротивлялся. Типа, раз оторвал, значит, она тебе нужнее. Так пришей ее себе на. Вот именно.

Спор закончился ничейным результатом. Маня Арковна отобрала пуговицу и положила на полку.

– Мама, – опять оценил ситуацию Гриша, – ты имеешь влияние на Федора. Так что сам бог велел.

Вошли Юля и Ирочка. Риммочка, заснувшая в неравной борьбе с двумя взрослыми женщинами, дала им немного передохнуть. Боровская спросила:

– Ну, как вы здесь без нас?

– Уже хорошо, – ответила баба Маня.

И тут раздался резкий звонок в дверь. Эти звонки всегда раздаются в самое неожиданное время. Я помню, как-то лет одиннадцать назад рано утром тоже позвонили. И только через три месяца. Здравствуй, мама, воротились мы не все.

Старшая дочь Боровских Катя открыла дверь. Оттуда сразу, без всякой паузы, раздался заунывный, какой-то безнадежный крик:

– Морю мыши, крысы! Морю мыши, крысы! Морю мыши, крысы!

Это не меня заклинило. Это она три раза подряд прокричала.

Катя чуть не заплакала от испуга. Стоявшая рядом Ирочка закрыла дочку грудью.

– Что вам надо? – спросила Ира у женщины, выкрикивавшей свои странные призывы.

– Морю тараканы, муравьи! – сменила диспозицию странная гостья. – Морю тараканы, муравьи!

– У нас нет ничего, – выпалила Ира. – Идите, ради бога, не пугайте детей.

Риммочка, испугавшись, видно, за насекомых, проснулась и заплакала.

– Привороты, заговоры! – гостья не сдавалась. – Недержание, запоры!

– У нас все в порядке, – Ирочка попыталась вытолкнуть женщину в коридор.

Но не тут-то было. Такие просто так не сдаются.

– Счастливые лотерейные билеты, потенция до восьмидесяти лет!

– Ша! – вдруг от стола крикнула баба Маня. – Оставьте ее. Я уже иду.

Маня Арковна вышла в коридор и за дверью о чем-то недолго поговорила с коробейницей. Вернулась Ривкина довольная и что-то зажимала в руке. Потом положила это что-то в сумочку и села на свое место. Правда, ненадолго.

Вышла Юля с Риммочкой на руках:

– Нам пора. Ребенок извелся.

Ривкины засобирались. Ирочка разумно предложила подвезти. В машине разместились подвыпивший Гриша, Юля и дети. Федор Петрович и Маня Арковна решили прогуляться.

Оказавшись на берегу моря, они присели на парапете.

– Манечка, – спросил Петрунько, – если не секрет, что ты купила у этой торговки.

– Секрет, – ответила Маня. – Это тебя совсем не касается.

– Ну, она что-то там кричала про потенцию, – покраснел Федор, – вот я и подумал.

– Малахольный, – улыбнулась Маня. – Ну ладно, скажу. Это я для Гриши. Что-то он в последнее время из-за тяжелой физической работы перестал заходить в спальню к Юле. Я волнуюсь за семью.

– Это ты зря, Манечка, – сказал Федор, – он парень молодой. Все нормализуется.

– Так что ж теперь, – расстроилась баба Маня, – выбрасывать?

– Зачем же? Пусть себе лежит. Есть не просит. Главное – не перепутай с приправами. Мало ли, кто это скушает ненароком.

***

Машина Ирочки из аэропорта доехала до дома Ривкиных всего лишь за час с четвертью. Но эти семьдесят пять минут показались Ирочке вечностью.

Приведу некоторые тезисы из выступлений – монологов Давида Самойловича – для понимания.

– Неужели это все построили евреи? Если бы не увидел своими глазами, никогда бы не поверил. Нет, они, наверное, наняли кого-нибудь. Молдавских рабочих у вас нет? Ах, арабские. Тогда понятно.

– Это уже море? Какое-то оно у вас грязное. Вот я недавно видел в кино. Так море было голубое и прозрачное, как слабый раствор синьки. Это, наверное, туристы. Приезжают немытые со всего света, моются здесь, стираются. Сволочи.

– Смотрите, смотрите, арабы! Можно у них взять автограф? Мусе привезу, а то не поверит. Да, еще будут? А вдруг нет? А им тоже делают обрезание? Интересно бы посмотреть. Нет, это совсем не обязательно. Нет, так нет. Много есть другого познавательного на свете.

– Хотите анекдот? Бандиты поймали богатого армянина и привязывают к дереву в лесу. Деньги хотят от него получить. И спрашивают, тебя как привязать, лицом к дереву или спиной.

– Ша! – не выдержала баба Маня.

– Все, я уже молчу. Не надо так кричать. Ты пугаешь Ирочку, а она за рулем. Водителю вообще нельзя мешать. Да, Ирочка? Помолчим. Я как-то раз тоже ехал по Харькову в легковой машине, только очень шумной. А водитель очень нервный попался. Я почти всю дорогу молчал. Так, пару историй рассказал из жизни. А он чуть в трактор не врезался. И как заорал, типа, да заткнешься ты, наконец. Очень нервный. Двух слов не дал сказать.

– Почему так холодно? Маня, дай пальто и шляпу. Как у вас меняется погода. Только что была жара, и вдруг так похолодало. Что? Какой кондиционер? Прямо здесь? А если окно открыть? Как будто в духовку разогретую заглянул. С ума сойти. Вот это цивилизация. Израиль – передовая европейская страна. Такой комфорт. Снимаю шляпу. Не сейчас, когда приедем.

– Ирочка, а что вы делаете сегодня вечером? Нет, я не в том смысле. Может, заглянете к Мане? Посидим, выпьем за приезд. Маня, ничего, что я от твоего имени пригласил? Мужа? Конечно, берите, если он не занят. А может, футбол по телевизору? Не дай бог, пропустит.

– Что, уже приехали? Маня, забери пальто и шляпу. Дай воды.

***

Когда машина подъехала, уже наступил вечер. На лавочках собрались все жильцы дома.

Давид Самойлович перед выходом из машины надел рубашку и пиджак. А что, человек сорок бывших сограждан с интересом наблюдали, кто же приехал к этим Ривкиным.

Федор придержал дверцу, и Жук с трудом выполз наружу. Затем отряхнулся и поднял руку над головой в приветствии:

– Товарищи! Привет вам с родины! Еще сегодня утром я гулял по городу Киеву. Температура воздуха была плюс пятнадцать градусов, товарищи. А у вас, конечно, это что-то. Как вы здесь живете? Вот когда я пролетал мимо ада в самолете, я так и представлял себе преисподнюю. Ну ничего, крепитесь, товарищи. С помощью Америки и у вас климат станет более благоприятным. Не надо оваций, желаю вам счастья, мирного неба и здоровья вам и вашим детям, товарищи.

– Додик, – зашипела баба Маня. – Оставь людей в покое.

– Мы еще увидимся, товарищи, – сказал Жук и прошел в подъезд.

Маня Арковна смущенно, когда неугомонный гость уже не мог слышать, доложила соседям:

– Ничего не сделаешь, артист, деятель искусств. Это Юлечкин папа. Родителей не выбирают.

Соседи сочувственно закивали. Они давно нигде, кроме походов в гости друг к другу, не были. Поэтому с интересом прослушали выступление Юлечкиного папы с Украины.

А он уже радостно целовался с дочкой и с зятем, и с внуками, принюхиваясь к запахам с кухни.

Внук Миша немного подпортил атмосферу праздника, когда важно подошел к Жуку и сказал, протянув руку для пожатия:

– С приездом, дедушка Моня. На фотографиях ты выглядишь старше.

Жук впервые отвлекся от изучения запахов съестного и удивленно уставился на Мишу:

– Как ты сказал? Какой еще Моня? Ты знаешь, как зовут твою маму?

– Юля, – простодушно ответил ребенок. Он уже начал понимать, что произошла ошибка, и разволновался. Всего-то восемь лет человеку.

– Твою маму зовут не просто Юля, а Юлия Давидовна, – серьезно так и четко произнес Жук. – А ну-ка, повтори.

Миша промолчал в ответ. Даже в школе ему не задавали таких сложных заданий.

– Давид, оставь ребенка в покое! – крикнула с кухни баба Маня. – Он от волнения перепутал. Редко видит дедушку, ничего удивительного. Идите мыть руки, кушать будем.

Эти волшебные слова Жуку никогда не надо повторять два раза, потому что он не мыл руки перед едой, и смысла сотрясать воздух не было. Но Миша внимательно наблюдал за дедушкой, который оказался не Моней, и заметил, что тот не выполнил распоряжение бабушки. А это было невозможно в их семье.

Поэтому Миша подошел к маме и шепотом заложил дедушку, который уже сидел за столом и внимательно изучал закуски.

Юля подошла к отцу и сказала:

– Вот тебе чистое полотенце.

– Зачем? – искренне удивился тот. – А, понял, как в самолете.

Жук попытался повторить манипуляции с салфеткой.

– В чем дело? Почему оно сухое и холодное?

– Папа, – вздохнула Юля, – в самолете это делается для того, чтобы не приходилось всем ходить умываться в туалет. У нас воды полно, хоть она и дорогая. Не хочешь ополоснуться с дороги?

– Я что, по-твоему, выгляжу грязным? Только позавчера я мылся в Харькове. И еще не пахну.

– Как хочешь.

Вошла сияющая Маня Арковна и крикнула:

– Барабанная дробь!

За ней следовал Федор Петрович. Он нес огромную утятницу, источающую бесподобные флюиды.

Оказавшись на подставке, ловко и своевременно сунутой бабой Маней, утятница притягивала взгляды и затмевала все вокруг себя. Жук от вожделения застучал руками по столу. Федор Петрович, выждав театральную паузу, открыл крышку.

– Гусь! – объявила баба Маня.

– В яблоках? – поинтересовался Давид Самойлович.

– Берите выше, – ответил Петрунько, – в манго и грушах.

– Не испортили? – разволновался Жук.

– А ты попробуй, – предложила баба Маня. – Тебе, как дорогому гостю, любая часть на выбор.

– Ножку, гузку и крыло, – скромно попросил дорогой гость.

Баба Маня прикинула, что остается остальным членам семьи, и поняла, что обойдется без гуся. Добрая треть птицы перекочевала в тарелку Додика. Но желание гостя – закон, если даже и. Но не будем об этом. Пусть себе кушает на здоровье. Лишь бы молчал.

Но не тут-то было. Выпив полторы стопки водки и плотно закусив, Давид Самойлович пожелал поговорить сам с собой. Ему неважно было, кто сидел или стоял перед ним. Главное, иметь хотя бы одного слушателя. Пусть даже и глухого. Лишь бы кивал согласно и улыбался невпопад.

– Не верю своим ощущениям, – сказал Жук, откинувшись на спинку стула. – Неужели я в Израиле. Такое чувство, что вы никуда не уезжали с Украины, и я просто заехал к вам в гости в соседнюю область. А?

– Еще не поздно вернуться, – мрачно произнес Гриша. Он выпил уже грамм триста. Вообще, перейдя на стройку, Гриша начал регулярно делать две вещи. Пить водку и задерживаться с работы, чтобы пить водку. Попытка вернуть себе душевное равновесие тем фактом, что он снова стал строителем, себя не оправдала. Одно дело – быть евреем-прорабом на Украине, и совсем другое – русским разнорабочим в Израиле. Даже членство в партии «Наши люди в пустыне» не приносило никакого удовлетворения. За что здесь можно бороться? За права Бори Боркиса и сиамских близнецов Ноткиных? А где идеалы коммунистического общества, где моральный кодекс строителя этого общества? Которым и считал себя по праву Гриша Ривкин. До тех пор, конечно, пока его не лишили этого почетного звания на последнем партсобрании. И правильно сделали. Он бы тоже исключил себя, причем единогласно.

Так вот, Гриша сказал, что еще не поздно вернуться. Давид Самойлович посмотрел на зятя совершенно другим взглядом. Он о нем практически ничего не знал. Да Гриша Додика никогда особо и не интересовал. Когда Юля позвонила отцу в Харьков и пригласила на свадьбу, Жук долго вспоминал, сколько лет дочери и не нарушает ли она закон о запрете браков до достижения совершеннолетия. Потому что он не видел ее лет десять-двенадцать, а запомнил совсем маленькой девочкой.

Ривкин в роли жениха не произвел впечатления на тестя. Маленький, носатый, постоянно краснеющий. С дипломом строительного техникума.

– Юля, – строго сказал ей отец, отозвав прямо в ЗАГСе в сторонку, – может быть, ты еще передумаешь? У этого Ривкина ни рожи, ни кожи. Ни денег, ни положения в обществе.

– Папа, – вырвала руку невеста, чуть не уронив фату, – у нас регистрация через пять минут. И, к тому же, я его люблю. Подойди лучше к маме, поздоровайся. Вам с ней рядом придется постоять.

– В чем дело? – к ним подошла Маня Арковна. – Давид Самойлович, что случилось?

– Последнее отцовское напутствие, дорогая сватья. Иди, дитя мое, не подведи род Жуков. Да, последний я в нем остаюсь.

– Мама тоже фамилию не сменила, – шепнула невеста.

– Она больше не родит мне мальчика. Сколько я просил ее. Муся, говорил, Мусенька, у нас могут быть такие красивые мальчики.

– Ты хотел сказать, Зина.

– Что? Ах да, конечно. Пойдем, тебя твой Григорий заждался.

***

Второй раз Жук видел своего зятя в день проводов семьи Ривкиных в Израиль. Тогда он показался ему еще и пьяницей. Еврей-пьяница? Нонсенс! Такие обычно разумные, взвешенные люди. Пьют мало, едят много и вкусно. А Гриша какой-то неправильный. Надо бы порасспросить Маню, с кем она его сотворила. Хотя внешний вид не давал повода сомневаться.

Встреча на земле Израиля только подтвердила поначалу, что Ривкин – никчемный человек. Работает разнорабочим, по-прежнему пьет водку. Как бедная Юля с ним живет?

И вдруг эта фраза: «Еще не поздно вернуться».

Давид Самойлович посмотрел на зятя совсем другими глазами.

– Кто еще так думает? – спросил Додик.

– Я! – поднял руку Гриша.

– Это я уже понял, – махнул рукой Жук. – Еще есть товарищи, солидарные с твоим мнением?

– Я бы съездил на Украину, – почесав голову, сказал Федор.

Но тут же, увидев взгляд бабы Мани, поправился:

– Так, на денек-другой, из любопытства. Почем там водка, к примеру, узнать.

– Это не считается, хотя и похвально, – отметил Давид Самойлович. – Григорий, нам нужно с тобой пообщаться наедине.

– Зачем это? – насторожилась баба Маня.

– Что, двое взрослых мужчин не найдут, о чем поговорить? – строго спросил Жук. – Особенно, если один из них женат на дочери другого? Что за матриархат?

– Да! – крикнул Гриша.

– Да говорите вы на здоровье, – махнула рукой Маня Арковна.

А Юля покачала головой, сомневаясь, что разговор с отцом прибавит здоровья Грише.

***

После ужина Ривкины с гостем вышли прогуляться. Ну, такая традиция в Израиле у эмигрантов из бывшего Советского Союза – прогуливаться вечерами по набережной, встречая бывших и нынешних соплеменников.

Кайф-Ата, городок, где и происходили эти незатейливые события, ничем примечательным не отличался от других аналогичных городков. Как пятнышки на спинке божьей коровки. Впрочем, этот тезис мы уже приводили.

Большая пешеходная зона. Вообще, невиданная свобода для передвижения пешеходов. Полное отсутствие светофоров. Переходы как святое для всех, кто за рулем. Хоть собачка будет перебегать по «зебре», хоть кошка. И этот рефрижератор, груженый под завязку, и «Мерседес» последней модели встанут перед шавкой, как вкопанные. И ни одного блюстителя порядка в пределах видимости. Приучены.

Семейство выстроилось в шеренгу, как и все остальные вокруг. Маня Арковна под ручку с Федором Петровичем, Юля с коляской, в которой Риммочка, плюс Миша, держащийся за поручни. Давид Самойлович под ручку с Гришей.

Постоянные «здрасьте» с вежливыми кивками и поклонами.

– Наш гость из Харькова, Юлечкин папа.

– Какая радость семье. Как там Харьков?

– Почти не меняется. Только все чаще украинская речь. Особенно в городской управе.

– Да, Украина в большом долгу.

– О, знакомьтесь. Семейство Ноткиных. Лева, познакомьте нас со своей женой.

– Издеваетесь? Уеду сейчас же в Жмеринку!

– Левушка, ну, не нервничай ты так. С твоим желудком это очень вредно. Наум, успокой его.

– Я спокойнее твоего Наума, Сусанночка, в сто раз. Это он регулярно выбегает из твоей спальни в слезах, а не я!

– Лева, что ты при посторонних? Не обращайте внимания, товарищи. Он просто стесняется своего положения бывшего мужа. Но это только на людях. А дома, в кругу семьи…

– Какой семьи? Я к вашей семье не имею никакого отношения. Вы – Манделькакеры, а я – Ноткин. Присвоили мою фамилию и за это наливают мне в благодарность тарелку супа. А лучшие кусочки курицы всегда достаются Науму. А я, между прочим, на питание даю шекелей больше каждого из вас.

***

Ривкины давно прошли дальше, а эта троица все стояла и стояла, разбираясь в своей непростой жизни.

Сусанна, вся в слезах, одновременно гладила по головам обоих членов партии «Наши люди в пустыне». А они стояли друг напротив друга и спорили, кто больше матери-родине ценен.

***

– Забавные люди, – сказал Давид Самойлович Грише, специально замедляя шаг, чтобы пообщаться без свидетелей. – Им бы с этим номером в цирке выступать. Большой успех могли бы иметь.

– Как вы так можете! – отстраняясь, возмутился Ривкин. – У людей весь смысл жизни в этих отношениях, а вы иронизируете.

– Гришенька, я тебя умоляю. Смотри с юмором на жизнь, и будет гораздо легче переносить ее трудности. Ты что-то говорил за столом, что еще не поздно вернуться. Ты это серьезно?

– Абсолютно. Вот, смотрите, он всегда со мной.

Жук вздрогнул, испугавшись, что зять сейчас начнет расстегивать штаны. А что еще может всегда быть с мужчиной?

Гриша действительно начал расстегивать штаны. У него был сделан потайной карман в таком месте, что вытащить его содержимое можно было только, расстегнув брюки.

Додик тактично отвернулся: «Да, похоже, у него просто с головкой не все в порядке. Конечно, таскать тяжести на таком солнцепеке».

Молния на карманчике постоянно заедала. Грише ведь самому пришлось заниматься портняжничеством. Не просить же Юлю или бабу Маню. Объясняться пришлось бы.

– Может, отойдем в сторонку? – участливо спросил Жук, взглядом пытаясь найти дочь и остальных членов семьи. Но уже стемнело, и плохо было видно. – Люди же кругом ходят.

– Нет, – стиснув зубы, шипел Гриша. – Я все равно его достану.

– Да мне и неинтересно, Гришенька. Оставь ты его в покое. Не дай бог, повредишь. Или натрешь. А ты еще молодой парень.

– Ничего, я аккуратно. Вот в самолете, когда доставал, у одного морячка нож пришлось попросить. Но теперь-то он у меня на молнии. Заело только что-то. Так я его редко достаю, необходимости нет. Последний раз где-то месяц назад одному коллеге показывал.

Додик вздрогнул и опять начал отчаянно искать родственников. Он даже потихоньку, по полшажочка, отходил от зятя, пока не оказался на расстоянии метров десяти и спрятался в толпе.

– Есть! – заорал Ривкин. – Есть! Давид Самойлович, где вы?

Жук увидел, как Гриша чем-то размахивает в темноте. Неужели? Додик подошел поближе. Волна тошноты подкатывала к горлу. А что, треть гуся еще не до конца усвоилась в организме. Плюс салаты, рыба и так далее.

– Вот вы где, – обрадовался зять. – Ну? Кто еще смог перевезти его через границу?

«Боже! – подумал тесть. – У него очень запущенная психика. Бедная Юля. А я ведь ее предупреждал».

– Вот, – Гриша что-то торжественно пытался сунуть в руку Давиду Самойловичу. Это что-то шуршало и ничем не напоминало то, что привиделось гостю из Украины. Тогда что же это? Какой-то документ. Членский билет коммуниста Ривкина Григория Семеновича. Ну, ни фига себе. Так у него с головой еще хуже, чем я думал! Первый вариант гораздо безобиднее.

– Гришенька, – осторожно приступил к прощупыванию зятя Жук, – как тебе живется здесь, дорогой мой?

– Плохо, Давид Самойлович. Хреново даже. Так отвратительно, что вы даже представить себе не можете. Достаточно?

– Конечно, конечно, дорогой. Не волнуйся ты так. Вон, давай присядем на скамеечку. Подышим морским воздухом. А я, между прочим, в первый раз море вижу, и никаких эмоций. Почему бы это?

– Старый вы уже, Давид Самойлович. Вот и никаких эмоций. Море надо видеть впервые в детстве, тогда на всю жизнь останутся незабываемые впечатления. А так. Соленое, грязное, с берегами, забитыми толпами туристов. И что в этом такого, что может вызвать восторг пожилого еврея?

– Ничего, Гришенька. Ты прав. Можно задать тебе откровенный вопрос?

– Давайте.

– Я очень хочу, чтобы вы вернулись домой. Ты ведь тоже не против?

– Давид Самойлович, вы затронули самое больное место в моей жизни. Но как это сделать? Юля и мама не хотят даже слышать об этом.

– Раньше ты был один, Гриша. А теперь мы с тобой вдвоем. А это уже сила. Как говорится, два еврея – это уже революционная ситуация.

– Нет, не так. Один еврей – Нобелевский лауреат. Два еврея – шахматный турнир. Три еврея – революция. Четыре еврея – скрипичный квартет, а пять евреев – цыганский ансамбль «Ромэн».

– Смешно, но мы же с тобой можем откорректировать ситуацию под наши возможности. Кому еще можно доверять? Как насчет Федора?

– Петрунько под каблуком у моей матери, хотя мужик хороший. Но нам с вами он не помощник. Может сдать.

– Значит, будем работать вдвоем. И параллельно искать соратников в борьбе. Что это за сиамские близнецы Ноткины?

– Я с ними в одной партии состою. Под названием «Наши люди в пустыне».

– Что же ты молчал, Гришенька?

– Не знал, можно ли вам доверять, Давид Самойлович. А теперь вижу, что можно.

– Ты еще плохо меня знаешь, дорогой зять. Я хочу побывать на собрании вашей партии. Проводишь?

– Завтра вечером устроит?

– Меня все устроит. Ты чего засуетился?

– Магазин. Не возражаете, если я зайду?

– Иди, а я пока покурю на воздухе.

***

Гриша и Жук вернулись домой поздно. Все остальные члены семьи смотрели программу новостей. Кроме Миши и Риммочки, спавших в своих кроватках.

– Где вы были? – задала общий наболевший вопрос баба Маня.

– Пиво пили, – ухмыльнулся словами рекламы Гриша Ривкин.

– А мы уже думали, что террористы взяли вас в заложники, – сказала баба Маня. – Давид, ты находишься в чужой стране. Надо быть осторожней.

– Так я ж не один. Со мной Гриша. Зря вы волновались. Мы сидели у моря, вспоминали жизнь на Украине. Твой сын плакал. Чудно пообщались. Можно стакан чаю? Без сахара.

– Гриша, ты пил? – на всякий случай поинтересовалась Юля.

– Разве это называется «пил»? Я глотал слезы ностальгии. И не я виноват, что ностальгия настояна на спирту!

– Молодец, Гриша, так держать, – шепнул Давид Самойлович, показав зятю большой палец. – Где моя постель?

– А чай? – спросила баба Маня.

– Если не трудно, доставьте чай в мою спальню, – зевнул Жук. – Я надеюсь, что стены у вас звуконепроницаемые?

– А что?

– Храплю я очень. Не хочу доставлять кому-нибудь беспокойство.

Общий вздох. Спокойной ночи, Додик. Остальные чутко прислушивались к его шумному дыханию. Работающий трактор был бы легкой пародией на храп гостя из Украины.

– Федя, – сказала Маня Арковна, – пойди, растолкай его.

– Неудобно как-то, гость все же.

– А ты как-нибудь незаметно. Чтобы он не увидел, кто его будит. Палкой толкни и спрячься.

***

В одной спальне крепко спали Гриша, его сын Миша и его дочь Риммочка, и не спала его супруга Юля, сквозь слезы слушавшая звуковое сопровождение сновидений своего отца и стоны мужа. «На Украине милой», – стонал Григорий.

В другой спальне с открытыми глазами лежала в темноте Маня Арковна, ожидавшая с секретного задания друга Федора.

В третьей спальне крепко спал Давид Самойлович, которому снился приятный сон. Во сне Жук лежал в шезлонге на берегу Средиземного моря. Подруга Муся помахивала над ним веером, отгоняя мух. Будто в сцене из популярного советского фильма про Шурика. Ну, и концовка эпизода такая же. «Так не доставайся же ты никому», – крикнула во сне Муся. Она очень нервничала по поводу того, что Додик подмигивал всем проходящим мимо него девушкам. Он почему-то во сне был загорелым, молодым, накачанным парнем, и девушки, конечно, заглядывались на него и спотыкались о песок. И падали у его ног. Ну, и у Мусиных, конечно. И Муся каждый раз била Додика за это веером, сделанным из газетки, по голове. Вместо того, чтобы просто отгонять мух и тех самых девушек. Била она все больнее и больнее, а Додик так увлекся происходящей картиной, что не реагировал на ее удары. Только просительно так ныл: «Ну, Муся. Ну, Муся. Ну, перестань». А она все била и била газеткой местной на русском языке. Хотя Додик эту газетку еще не дочитал. Ну, в общем, видя, что никакой реакции, Муся взяла и сбросила своего накачанного дружка с шезлонга. Так, легко приподняла один край, и он свалился в песок.

Бум! Додик очнулся один в темной комнате. Ни Муси, ни моря. Только Федор прятался за шкафом с газеткой в руках. И тишина. Приснится же такое. Раз уж проснулся, надо воспользоваться моментом. Опорожниться и покурить. Жук поднялся с пола и включил свет. Какая-то тень сзади мелькнула и скрылась за дверью.

– Муся! – почему-то крикнул Давид Самойлович. Хотя какая здесь Муся? Показалось.

Пока он два раза курил и два раза посещал туалет, второй раз контрольно, семья успела заснуть.

ГЛАВА 3

ЕДИНОМЫШЛЕННИКИ

«Как хорошо, – приятно размышляла на следующий день с утра баба Маня, с любовью рассматривая содержимое холодильника. – Столько еды осталось со вчерашнего застолья, что еще ни сегодня, ни завтра готовить не придется».

Она только что встала, первой среди всех. Впрочем, как обычно. Заварила крепкий чай на работу Грише, налила его в термос. Туда же насыпала шесть ложек сахарного песка, выдавила дольку лимона. Поставила на плиту кастрюльку с водой, сосисками и яйцами. Воду, естественно, впоследствии безжалостно слила, а яйца и сосиски положила в вакуумный контейнер. Туда же, подумав, опустила свежий огурчик. Ржаные хлебцы, любимые Гришей, в отдельный пакетик. Друг к другу и с маслом между ними. Три пряника с какой-то надписью на иврите. Веточку петрушки, яблоко и грушу. Все, обед готов. Жена не готовит ему завтраки, не повезло парню. Ну, на то у него мать есть. Ее покойный муж Семен никогда не уходил на работу без горячей еды. А как же. Сухомятка до добра не доведет. А питаться в этих арабских забегаловках, где антисанитария, но так вкусно пахнет, что не дай бог. Одно плохо, стал Гриша выпивать. Так пусть хоть закусывает хорошо, раз уж ему без водки пока никак не обойтись. Ну, не привыкнуть парню к новой жизни. Ничего, все говорят, что надо потерпеть пять лет. А потом все наладится.

Хлопнула входная дверь, испугав Маню Арковну и сбив с мысли. Запах табака ворвался в квартиру вместе с голосом:

– Это я, Давид.

Оказалось, что Маня встала не первой. Неугомонный гость уже сходил за свежей прессой. Сейчас он, улыбаясь, в неизменной шляпе и рубашке с брюками стоял в прихожей.

– Маня, ты в курсе, что у вас выходят газеты на русском языке?

– Кто у нас местный житель, я или ты? – оскорбилась Маня. – Будто я регулярно не читаю этих газет и не смотрю русское телевидение. Тоже мне, сделал открытие, Миклухо-Маклай.

– Маня, я тут прочел, что филиал редакции газеты «Новая родина» находится в вашей Кайф-Ате на улице Гершвина, девять. Ты не знаешь, где это?

– Зачем тебе, Давид?

– Хочу сходить, пообщаться. Может, им нужны грамотные люди или зарубежные корреспонденты.

– Неугомонный ты наш. Завтракать будешь?

– Пока не хочу. Подожду мужчин. О, вот и они.

На кухне появились Гриша и Федор.

– Товарищи, – торжественно произнес Давид Самойлович, – куда бы мне сходить сегодня.

– Я освобожусь только в шесть, – пожал плечами Гриша. – Как обещал, сходим кое-куда.

– А до вечера что мне делать?

– Если желаете, Давид, – предложил Федор, – мы можем посетить синагогу.

– Вы что? Я же коммунист!

– Так мы же не молиться будем, а чисто для ознакомления. Я там работаю.

– В синагоге? Раввином, что ли?

– Нет, его заместителем по хозяйственной части.

Позавтракав, они разошлись. Миша в школу, Гриша на работу, баба Маня на рынок, а Федор с Давидом – в синагогу. Православный с коммунистом, что особенно приятно. Все пути куда-нибудь ведут. И абсолютно разные люди могут оказаться в одном месте, несмотря на вероисповедание и членство в какой-нибудь партии.

***

Мендель Соломонович Хайкин, бывший главный бухгалтер винницкого ликероводочного завода, был известен жителям Кайф-Аты как ребе Мендель. Уважаемый такой человек практически без прошлого. Будто сразу родился святым, правоверным евреем без вредных привычек.

Да и кто мог знать, кем Мендель был в прошлой жизни? Вероятность того, что попадется земляк, знакомый с Хайкиным, причем настолько близко, что может кое-что рассказать посетителям синагоги, была близка к нулю. За пять лет, что Мендель служил еврейскому богу, так никто и не попался. А сейчас он вел (не бог, а Хайкин) такой правильный образ жизни и так в связи с этим изменился, что даже, если бы его и увидел кто-либо из Винницы, то решил бы, что это просто похожий на того Менделя человек. Или однофамилец.

Правда, в последнее время ребе начал проказничать. Выезжал в другие города в выходной день, снимал там номер в гостинице и вспоминал молодость с какой-нибудь свободной женщиной и бутылкой португальского портвейна.

Но делал он это очень аккуратно, гримировался, надевал парики и яркую одежду. Интимность требует осторожности. Все-таки работа такая. Не главный бухгалтер и не на Украине.

Как-то он приехал в один крупный город. Ну, как крупный. В Израиле, если больше пяти тысяч проживает, уже крупный город. Дело было в понедельник. Оставил Федора на хозяйстве. Мало ли, что. И поехал. Причем из дома вышел и сел в автобус привычный глазу ребе Мендель. И вышел из автобуса он же. И в гостиницу зашел, и номер снял. А вот вышел через полчаса совсем другой человек. Нет, если бы вы заглянули в его удостоверение личности, то убедились бы, что это был все тот же Хайкин. Но в этом рыжем, усатом, с кошачьими глазами, кобелирующем мужчине трудно было заподозрить скромного раввина. А что он вытворял в гостиничной кровати! Но мы этого не видели. Просто наблюдали сидя в холле случайно, как утром выходила взъерошенная, сильно шатающаяся от усталости дама. Или даже две, что тоже возможно. Удел святого человека – дарить людям, особенно женщинам, надежду и иногда радость.

***

Как раз во вторник, после очередного вояжа, ребе Мендель в черной одежде, весь такой скромный и даже, не побоюсь этого слова, целомудренный, прибирался в синагоге. Если кто не бывал в этом молитвенном доме иудеев, то не пытайтесь представить себе кругом позолоту, иконы, яркие образы святых. Ничего этого нет. Обычные стулья, на которых сидят и читают свои священные книги верующие люди. И такой монотонный жужжащий звук. Читают же. Не будем мешать.

Менделю было не очень хорошо после вчерашнего. Портвейном не ограничились, заказали в баре гостиницы шампанское. О, портвейн с шампанским – это что-то, если кто понимает.

И это монотонное жужжание очень действовало раввину на нервы. Как не кощунственно это прозвучало. Чтение молитв действует раввину на нервы! Как в голову-то пришло? Но Хайкин, конечно, не показывал этого никому. Годы работы главным бухгалтером научили его выдержке. Особенно когда в кассе не хватало денег, и вдруг неожиданно начиналась проверка. Хайкин-то знал, где недостающая сумма, но ни с кем своим знанием не делился. Он и деньгами-то ни с кем не делился. И правильно делал. А иначе на что бы он купил квартиру в Кайф-Ате.

Вот раввин и вышел на воздух. У синагоги садик небольшой раскинулся. Не сам, конечно, а стараниями верующих. А в садике скамеечки то тут, то там, в тени деревьев. Если тенью можно считать это хилое пятнышко на земле и температуру там же в сорок пять градусов. В то время, как на солнце все пятьдесят. Хоть какое-то спасение.

Короче. Сидел себе Хайкин на скамейке, прикрытый деревом, и вдруг ему плохо очень стало. Ему плохо и до этого было, а тут так сильно поплохело, что дальше некуда. И не сбежать, потому что на службе.

И отчего бы? А все оттого, что увидел Мендель тень. Нет, не ту, в которой сидел. А тень, как говорится, прошлого. То есть, Давида Самойловича Жука. Вот это встреча. Можно сказать, солнечный удар, нанесенный поддых.

Раввин бы пересидел за деревом, пока эта тень бродила в непосредственной от него близости, но тут Федор (вот гад такой!) вышел на крыльцо и крикнул: «Мендель, вы где?». Причем, раз пять крикнул.

И не услышав ответа, начал прочесывать окрестности. Естественно, через пару минут Мендель был замечен и обезврежен. Что это я? Просто замечен, конечно. И представлен гостю из Украины.

– Вот, знакомьтесь, – сказал Федор, – мой дорогой друг ребе Мендель. А это гость моей Мани Арковны из Харькова.

– Здравствуйте, Давид, – вдруг сказал Хайкин.

– Ну и ну, – опешил Петрунько. – Так вы знакомы?

– Сколько же лет прошло? – спросил Хайкин, потому что Давид Самойлович от неожиданности встречи молчал.

– Да, – продолжил Мендель, – давненько это было. А, Давид?

Но гость из Украины продолжал молчать.

– Неужели мы свиделись? – продолжал нести чушь раввин.

И тут произошло то, чего никто не мог ожидать от пожилого члена партии, отца двух детей, хоть и давно брошенных, и бывшего руководителя ансамбля «Красные струны».

– Сволочь! – глухо крикнул Жук. Он, видно, все эти несколько минут, прошедших с момента неожиданной встречи, вспоминал что-то, накручивал себя изнутри и в итоге накрутил.

– Сволочь! – повторил Жук гораздо громче. Он начал тянуть к горлу перепуганного раввина маленькие, дрожащие руки.

Менделю и так, как вы помните, было нехорошо. А тут он просто стал белым, как лист неиспользованной офисной бумаги.

Федор почувствовал, что синагога может остаться без раввина, и схватил Жука за место, с юмором называемое талией. И, соответственно, начал оттаскивать от Менделя.

– Убью, – шипел Давид Самойлович.

– Додик, – шептал Хайкин, – я тебя умоляю. Ведь прошло столько лет. Неужели ты до сих пор обижаешься на меня?

– Я не обижаюсь, – помотал головой обмякший в объятьях Федора Жук, – за что? Я тебя просто убью. Когда этот добрый человек не окажется поблизости от нас с тобой.

– Тебя посадят, Давид, – тихо сказал раввин. – В Израиле очень строгие законы.

– Зато я слышал, что в ваших тюрьмах самые лучшие условия для заключенных. Мне на украинскую пенсию все равно не прожить. Зато тебя, гада, уже будут поджаривать в аду.

– Ой, тоже мне, идеалист. Тебе, может, напомнить, чья была тогда идея?

– Да, я и не отрицаю. А ты, гад, ею воспользовался. Причем один. Где моя доля, сволочь?

– Перестаньте ругаться, товарищи и господа, – миролюбиво сказал Федор, – это ж дела давно минувших лет. Давайте-ка лучше после работы зайдем ко мне в столярку и выпьем немного винца. За встречу. А?

– Лучше за упокой, – мрачно ответил Жук.

***

Но предложение Федора не прошло бесследно. Они все же выпили бутылку любимого Менделем португальского портвейна. Жук поначалу кривил лицо и отказывался подставлять одноразовый стаканчик после призыва выпить за встречу. Но после ста пятидесяти граммов крепленого вина Додик раскраснелся, даже улыбнулся каким-то своим мыслям и произнес тост:

– Все-таки есть на свете бог! Раз он свел нас с этим, не побоюсь красного словца, главным бухгалтером и раввином в одном лице. Ни к чему тебе, Федор Петрович, знать подробностей нашего прошлого. А с Хайкиным, ты еще, надеюсь, не сменил фамилию, мы пообщаемся. И пока кое-какие моменты не выясню, из Израиля никуда не уеду. Вот за это и выпьем.

А Мендель уже пришел в себя. Поразмыслив, понял, что никаких доказательств у Жука нет. Поэтому бояться нечего. Хотя история, заставившая Додика так отреагировать на встречу с раввином, до сих пор заставляла Хайкина вздрагивать по ночам и покрываться холодным липким потом. Но, возможно, причина запотевания тела раввина была и в чем-то другом. Например, в жарком климате африканском. Судите сами.

***

Произошла сия грустная для Додика история в городе Виннице. Лет пятнадцать тому назад.

Как раз начиналась по Советскому Союзу так называемая эмиграция первой волны. То есть первый массовый выезд евреев в разные страны мира. Нет, заявления они подавали на отъезд в Израиль, но оказывались почему-то кто в Германии, кто в Америке, а кто и в других, менее популярных странах. В том числе и в постоянно воюющем с кем попало Израиле.

Год был в ту пору семьдесят какой-то двадцатого столетия.

Ну, и наши герои служили тогда по своей основной специальности. Жук – руководителем «Красных струн», а Хайкин – главным бухгалтером винницкого ликероводочного завода.

Ансамбль «Красные струны» гремел по всей Украине. Хорошо поставленные танцы, длинноногие Муси и Клары, песни популярные, типа «Любовь, комсомол и весна». Нарасхват были.

А ликероводочный завод очень богатым был предприятием. И дом культуры свой, и санаторий для лечения от алкогольной зависимости. Ну, а как же. Специфика очень вредного, хотя и в какой-то мере приятного производства.

Поэтому, если в Винницу приезжал какой-нибудь известный артист для выступления с концертом на сцене городского театра, то его тут же перехватывали и просили выступить за хорошие деньги в доме культуры ликероводочного завода.

Никакой артист не откажется от дополнительного гонорара. Что ему, спеть жалко? Тем более, что эти левые концерты налогами не облагались. И конвертики с хорошим вознаграждением от благодарных специалистов по производству алкогольных напитков были очень увесистыми. Плюс ящик их фирменной продукции. И банкет после концерта, празднично оформленный. Как тут устоишь.

Давид Самойлович всегда сам договаривался об условиях гастролей и оплаты труда своих артистов. То есть, совмещал должности художественного руководителя и администратора. Способный товарищ, причем с молодых лет. Знал, кому и сколько в харьковском облконцерте заплатить. Это, чтобы гастрольный тур пролегал не по пьющим деревням и селам, а по относительно благополучным населенным пунктам. Где почти своевременно выплачивали зарплату. Платежеспособное население – это вам не нищеброды какие-нибудь. И на концертах залы провинциальных домов культуры были заполнены под завязку.

Нельзя сказать, что Давид Самойлович греб деньги лопатой. Это было бы несправедливо по отношению к нему. Коллектив-то был большой, и платить надо было всем. Нет, и себе, конечно. А как же без этого. Но без фанатизма. Самый человечный человек. По крайней мере, он сам так искренне считал. И не без оснований. Отец-командир прямо. Работой людей обеспечивал, питанием горячим трехразовым, сном спокойным, зарплатой бесперебойной. А кое-кого даже скупой мужской лаской. Ну? Вот именно.

***

Включение в гастрольный тур города Винницы для любого эстрадного коллектива было подобно десерту после пустых щей, постных диетических блюд. А выступление в доме культуры какого-нибудь коньячного, ликероводочного завода, кондитерской фабрики грезилось артистам в самых приятных сновидениях.

Дирекцией концертных залов этого города на юго-западе Украины руководил, что не удивительно, человек по фамилии Дреер. К этому замечательному и популярному благодаря должности апологету культуры и устремлял обычно свои стопы по прибытии в город Винницу Давид Жук.

Вот и в этот приезд, не успев разместиться в гостинице и бросив Мусе на ходу, что остаешься за старшую, Додик рванул к Дрееру. Он уже не слышал, как вслед ему полетел сапог и раздался истошный крик Муси, что ты, сволочь, Жук, постоянно напоминаешь мне о возрасте. Типа, да, уже не девочка, но Клара Апперкот на три года старше. Вот ее и, блин.

Но Додик уже вежливо стучал в оббитую кожей дверь кабинета Дреера:

– Арон Шмулевич, рад встрече!

И коньячный набор, купленный здесь же, в магазине привокзальном, и три книжки харьковского издательства из серии «Всемирная литература» легли на уголок стола директорского. Скромненько так легли, ни на что не намекая.

– Снова примчались дарить нам прекрасное, юное, волнующее, Давид Самойлович?

– Не без этого, Арон Шмулевич. Не буду отвлекать ваше драгоценное. Как насчет халтурки?

– Для вас всегда найдется что-нибудь. А как там ваша юная Наточка Пенная? Все так же хороша?

– Цветет и пахнет, дорогой мой. Велела передавать вам привет и воздушный поцелуй. Я думаю, что в моем воспроизведении этот поцелуй не так хорош, как непосредственно. Но сегодня после концерта вы имеете шанс у Наточки в гримерке получить его лично.

– На концерте непременно поприсутствую, но, к несчастью, не один. Моя Сара тоже будет. Так что, сами понимаете. А вот завтра в рабочее время пусть Наточка пропустит репетицию. Да?

– Не сомневайтесь, Арон Шмулевич. Так как насчет халтурки?

– Садитесь, Давид. Сейчас прямо при вас и позвоню одному человечку.

– Алло, это товарищ Хайкин? Здравствуйте, Мендель Соломонович. Вы просили хороших артистов на день рождения вашего директора? Так они уже здесь. Послезавтра? Очень хорошо. Завтра утром подъедет их руководитель. С ним все детали и обсудите. Зовут? Давид Самойлович Жук.

***

Так они и познакомились. Лед и пламень. Вода и камень. Правда, знакомство это не предвещало ничего такого вначале. Обычная деловая встреча, которых тысячи каждый день. Только с еврейским колоритом. Нет, никакого слюнтяйства, типа, ах, дорогой мой, для евреев я в лепешку расшибусь, мы все должны помогать друг другу, иначе нас эти сволочи вокруг скушают без сливочного масла. Ничего такого. Да и среди евреев нет таких вредных привычек – помогать бескорыстно друг другу, ущемляя свой интерес. А жаль.

Наоборот, обычно общение двух евреев напоминает такой себе турнир, типа, кто кого хитрее, грамотнее и образованнее. «Брейн-ринг» и «Что, где, когда?» в одном флаконе. Правда, целью этого незатейливого поединка является отгадать не слово, а мысли. И опередить чужого скакуна на один ход. Ну, помните, мои мысли – мои скакуны. Тоже Алик Гузман сочинил, то бишь, в просторечье, Олег Газманов.

– Я от Арона Шмулевича, – произнес волшебные слова Давид Самойлович.

Как заклинание. Ну, не все же приходили от Ивана Ивановича. Кому-то и от Арона Шмулевича прийти нужно было.

– Очень приятно. А я – Мендель Соломонович, – со значением ответил Хайкин.

– Тем более, – улыбнулся Жук, вежливо придерживая бархатную лапку главного бухгалтера. Лапки у него обе были мягенькие, только большие и указательные пальцы в силу специфики профессии заканчивались шершавыми подушечками. Машинок для пересчета денег тогда еще не существовало.

– Тем более, – повторил Жук. – А вершиной нашего семитского треугольника станут мои инициалы – Давид Самойлович.

– Ха, – усмехнулся Хайкин, – счастлив приветствовать вас на гостеприимной винницкой земле. – И открыл сейф с напитками и бутербродами.

Водка, коньяк и настойка рябины не привлекли внимание гостя. Но аккуратно нарезанный батон, украшенный сверху бужениной с веточкой петрушки или красной икрой с розочкой сливочного масла, вызвал внутреннее желудочное сокотечение. У Жука в уголках рта повлажнело.

Рука Додика непроизвольно потянулась к бутербродам. Но хозяин вежливо опередил гостя.

– Угощайтесь, – тарелка из сейфа перекочевала на стол.

– Простите, не ел с вчерашнего вечера, – не очень тщательно пережевывая пищу, пробурчал Давид Самойлович.

Хайкин распорядился принести чаю и вышел из кабинета. Голодающие Поволжья вызвали бы меньшую жалость. Через десять минут он вернулся и сразу же забеспокоился, не обнаружив даже тарелки. Она же из буфета заводского была, с номером инвентарным. Не дай бог. Да и подавиться мог этот артист.

– Я тарелочку обратно в сейф поставил, – сыто улыбнулся Жук. – Может, перейдем к делу? У вас супчику в столовой нельзя покушать?

– Можно, – опешил Мендель, – но я вообще-то думал, что вы здесь по другому делу.

– Конечно, но без супа я не человек. Сами знаете, супец – мужик молодец, а без супца – нет молодца. Или, кто не ест супчик, того вечно пучит. Это я сам придумал. Или, щи, солянку и рассольник – ест и мент, и уголовник. Это тоже я придумал.

– Борщ, – сказал на это Мендель Соломонович, – я борщ люблю. – Мы, украинцы, на борще и варениках выращены. Моя Маня очень хорошо борщ готовит.

– Полностью согласен, – кивнул Жук. – А какая Маня? Не Ривкина, случайно?

– Нет, другая.

– Хорошая фамилия, – пошутил Додик.

– Какая? – не сообразил Мендель.

– Так она у вас – какая или другая?

– Кто?

– Маня ваша. Ну, ладно, не обращайте внимания. У меня постоянно внутри кто-то сидит, сволочь, и шутить заставляет.

– Пойдете в буфет?

– А давайте сначала о выступлении договоримся и пойдем. Вы же слышали про наш ансамбль «Красные струны»?

– Так, в общих чертах, – уклончиво ответил Хайкин.

– Ну, что вы. Получите огромное удовольствие. У меня такие танцовщицы, что дыхание захватывает. Вот и Арон Шмулевич очень, очень уважает. Особенно. Да, и репертуар у нас современный. Кому петь и танцевать будем?

– У нашего директора юбилей. Мы сюрприз ему готовим. Не подкачаете?

– Алла Пугачева после нас отказалась бы выходить. А как петь под непрекращающиеся аплодисменты предыдущим товарищам. Вот именно. Назначайте время и место, уважаемый Мендель.

– Завтра к вашей гостинице подъедет наш автобус. Часа в четыре. И отвезет на место. Гонорар обсудим?

– С нетерпением жду.

– Пять тысяч рублей коллективу, тысяча лично вам и банкет до утра. А? Но и петь, и танцевать до утра.

У Додика воздух скопился в легких и желудке и не мог найти выхода, потому что он замер, боясь поверить в только что услышанное счастье. Это же трехмесячный заработок всего ансамбля.

– Не может быть, – сказал он.

– Мы не мелочимся, – ответил Хайкин.

– Постойте, но так не бывает, – Додик забыл и про буфет, и про суп. – Дорогой мой Мендель, у меня к вам встречное предложение. Коллективу – тысяча рублей и банкет. А мы с вами делим пять тысяч. И все счастливы. А? – он с надеждой посмотрел на главного бухгалтера.

– Это очень неожиданно. Хотя деньги все равно выделены. И статья расходов предусмотрена. Якобы на всеобщую вакцинацию нашего коллектива от гриппа. По-моему, с вами можно иметь дело, Давид. Ну хорошо, договорились. Значит, до завтра?

– А суп?

***

Пропустим концерт ансамбля «Красные струны» в театре имени Франко. Это не диктатор в Испании, а писатель украинский такой когда-то был. Иван Франко, с ударением на «о». Ничего любопытного в том концерте не было. Только супруга Арона Шмулевича с простым русским именем Сара очень внимательно следила за мечтательным взглядом мужа. Взглядом, направленным в центр сцены, где отплясывали танцовщицы. И кто она, задавалась вопросом жена директора концертных залов. Кто эта нехорошая разлучница, которая нарушила сон и аппетит ее Арончика.

Что любопытно, любая из этих ногастых, фигуристых девиц подходила на роль разлучницы. Но надо было знать Арона, чтобы понимать – свою пышную, черноглазую Сарочку он не променяет ни на что на свете. Так, для контраста и острых ощущений. Да и то раз-другой в год. На большее ни сил не было, ни возможностей материальных. Не то, что денег не хватало. Жалко тратить. Да и зачем, если дома бесплатно центнер женского тела лежит с пирожным кремовым в пухлой ручке. И призывно тянет жирные после взбитых сливок губки. Каждому Арону по Саре, товарищи!

Но ревность жены к любой, кто подходит на расстояние вытянутой груди, или на кого этот кобель взглянет пристально, это такое дело, бесконтрольное, часто стихийное. Обращать внимание не стоит. Просто поцеловать нежно и сказать, что я же, кроме тебя и так далее, с вариациями.

***

Но вспомним о цели этого нашего незатейливого рассказа. Зачем, в конце концов, мы перенеслись с земли обетованной в город Винницу. А затем, чтобы выяснить гнусную сущность. Давайте продолжим выяснять.

В доме культуры ликероводочного завода был день закрытых дверей. В смысле, для посторонних. То есть, для работников этого самого завода. Потому что на день рождения директора никто из них приглашен не был. Так, прямо в цехах налили свежей продукции и жареных кур на закуску завезли. А что, пусть и у людей праздник будет. Не все же пить то же самое практически без всякого на то повода. Нет, на Первое мая, Седьмое ноября и в Новый год – это ж святое дело. А в остальные дни без интереса, чисто, чтобы зря товар не пропадал. Все равно выливать.

А в день рождения директора сделали укороченный на час рабочий день. И, когда народ умылся и переоделся, посреди цеха уже стоял накрытый стол. Водку и коньяк, чтобы не терять напрасно время, прямо в трехлитровых банках выставили. И кур поломали безжалостно, выложив на упаковочную бумагу. Ну, и во здравие товарища Иванюка Степана Гавриловича троекратно выпили и ура прокричали.

А в дом культуры от завода были приглашены начальники цехов, главный бухгалтер и главный технолог с сизым носом. Специфика. Начальники цехов, правда, молодые еще были, без следов пьянства на лицах. Работа у них сложная, больше трех лет никто не выдерживал. И диагнозы повторялись – белая горячка, цирроз печени, импотенция. Правда, последнее заболевание на стаж рабочий не влияло, но заставляло трудиться с еще большей отдачей. Потому что ни на что другое время им уже не требовалось.

Помимо этих достойных товарищей были приглашены десяток директоров смежных производств. Кондитерская фабрика, коньячных вин и пивной заводики, овощебаза, автопарк. Подшефная школа и техникум советской торговли. И главное – второй секретарь горкома партии с супругой.

Вот перед этим жующим контингентом и должен был выступить ансамбль «Красные струны». Потому что пить и есть под песни и пляски гораздо приятнее.

А коллективу Давида Самойловича не привыкать было трудиться в таких условиях. Кого-то, более щепетильного, возможно и коробило. Ах, мы – служители Терпсихоры. Ах, нам тошно в таких антисанитарных условиях нести всякому быдлу свое искусство. Это, простите, не про Клару Апперкот и Мусю Райскую. И уж тем более не про Додика.

Для артистов был накрыт отдельный стол. Чтобы они в перерывах, пока народ танцевал под фонограмму, могли поесть и выпить водички. Ну, это все обычное дело, можно подробно не останавливаться.

А вот под утро, когда гости начали разъезжаться. А точнее, когда их начали разносить по машинам и развозить по домам, Давид Самойлович подошел к одиноко сидящему за столом бухгалтеру.

– Наша миссия закончена? – спросил Жук.

– Причем успешно, – кивнул Хайкин. – Наш очень доволен. Вон, на диванчике лежит, с улыбкой блаженной. Это хороший показатель.

– Тогда давайте рассчитаемся, – сказал Додик. – Я тоже хочу диванчик и блаженную улыбку. Надеюсь, заслужил.

– Безусловно, – Мендель достал из кармана пиджака два конверта. – Здесь все, как договаривались.

– Спасибо и до новых встреч, – Додик сунул конверты в карман своего пиджака. Он очень хотел спать. Да и автобус уже стоял у дома культуры. А вечером отходил поезд на Харьков, с пересадкой в Киеве. Надо было отдохнуть и освежиться. Вскрыл Жук конверты только в номере, оставшись с Мусей вдвоем. Тогда он впервые произнес в адрес Хайкина те слова, которые повторил потом в Израиле. Сволочь, гадский папа, морда сионистская и ворюга бессовестный.

Как вы понимаете, содержимое конвертов несколько отличалось от заранее оговоренной суммы. В одном из них лежала тысяча рублей и записка, что это вашему замечательному коллективу. А в другом находилась сумма в сто рублей и другая записка, что поражен тем, как вы хотели кинуть своих питомцев, скорблю вместе с ними и вынужден лишить вас гонорара, а эти деньги вам на то, чтобы могли понять свое место в этой жизни. И общий привет из Винницы.

Ну? Не сволочь ли? И вскоре после этих событий Хайкин покинул родину и стал раввином. Он, оказывается, давно посещал винницкую синагогу, ходил на какие-то курсы, изучал иврит. И копил доллары, гад. Чтобы в маленьком городке на берегу Средиземного моря на слезы Додика купить себе квартиру. Нет, слез Додика на квартиру бы, конечно, не хватило. Но они стали весомым вкладом в этот райский уголок.

Хотя у Додика тоже был свой райский уголок. Сами понимаете, что он связан был непосредственно с Мусей Райской. Какой уголок Муси был для Додика райским, об этом история умалчивает. Догадайся, мол, сама.

***

«У моря, у синего моря сидел на песке дядя Боря», – поется в одной песенке.

В Израиле на берегу моря сидели в большом количестве дяди Бори, тети Сони и маленькие Ромики. Почему бы им там не сидеть в приятный сентябрьский вечерок, когда солнце в закате и уже не так жарко в носу, когда вдыхаешь этот африканский воздух.

Федор Петрович и Давид Самойлович возвращались из синагоги вдоль моря. Жук с отвращением смотрел на поджаривающиеся тела. Это зрелище напоминало ему процесс, часто виденный им на своей кухне. Когда он сидел с вилкой в одной руке и куском хлеба в другой. В ожидании того момента, когда на сковороде дожарятся любимые им колбаски. Пять штук, уложенных в один рядок.

Колбаски, лежащие на берегу, переворачивались, в отличие от тех, на сковороде, сами. Но Додик не стал бы кушать их даже в самый голодный год.

– Нет! – кричал он, пытаясь вырвать руку у Федора. – Нет в жизни правды! Хайкин скрылся в Израиле от моего правосудия. Я потом ведь прибежал к нему в кабинет, стучал руками и ногами в дверь, но никого не застал. Спрятался, гад. Даже хотел попасть к их директору, но тот после своего юбилея приболел. Ах, ты не в курсе, Федор. Ладно, что это я так разоряюсь. Действительно, столько воды утекло. Отпусти, я уже спокоен. В конце концов, мы будем сегодня обедать или нет? Морите гостя голодом. Меня уже подташнивает. Особенно от вида этих покрасневших тел в бюстгальтерах. И ни одного привлекательного. Кроме того, в одних трусиках. Но это, простите, мужчина. Где моя Муся? Нет ответа. Веди меня, Федор, туда, где Маня колдует у плиты.

А баба Маня подменяла сегодня Юлю. Ей оставили самое драгоценное – Риммочку, потому что Юля с Мишей пошли к врачу. Ничего серьезного, обычные детские анализы и проверки. Могла бы и баба Маня пойти, но она совершенно не знала иврита, поэтому осталась с Риммочкой.

А тут и Федор с Давидом пожаловали. А их никто не ждет. Нет, не то, чтобы совсем не ждут, а как-то не разогрето ничего и на стол не накрыто. И Маня Арковна с Риммочкой на руках сюсюкает:

– Вот к нам и гости дорогие пожаловали. Скажи, милая, дяденькам здрастьте. Где вы, дяденьки, ходили, что видели.

– Видели, – проворчал Давид Самойлович, – как под личиной священника умело скрывается одна сволочь. Я его чуть не придушил. Пусть Петровичу спасибо скажет. Но я его еще достану. Он на меня еще свою квартиру перепишет.

– Все, успокойтесь, – Федор похлопал Жука по плечу.

– Что произошло? – заволновалась баба Маня. – Кого это вы встретили?

– Ребе Менделя, – вздохнул Петрунько. – Они с Додиком когда-то были знакомы.

– Это кто – Додик? – вскрикнул Жук. – Это она тебя научила собачьей кличкой меня называть?

– Ша! – крикнула баба Маня. – Федор, подержи ребенка. Я накрою вам обед. А ты, Давид, иди и вымой руки. Если ты душил раввина, у тебя на пальцах точно остались микробы.

На столе один за другим появились вчерашние деликатесы. Заливная и фаршированная рыба, пара салатиков, жаркое из телятины с молодой картошкой, черносливом и чесноком. По квартире завитали сногсшибательные запахи. Поэтому, чтобы не упасть, Жук уже сидел за столом. Он одобрительно провожал взглядом тарелки и вазочки, пока не увидел, что патроны у Мани закончились, заскучал и наложил себе жаркого. Ел его быстро, но будто на поминках, всем своим видом показывая, что не испытывает никакого удовольствия от еды. Также с отвращением скушал тарелку заливного, всего половинку фаршированного карпа. Брезгливо морщась, навернул весь столичный салат прямо из вазочки. Запил сладким чаем со штруделем и, не сказав «спасибо», улегся к телевизору. Попросил включить спортивный канал, сделать погромче и тут же заснул.

Федор, все это время безуспешно пытавшийся выпить с гостем, махнул рукой и налил себе сразу сто пятьдесят грамм. Закусил долькой соленого огурца и ушел в синагогу, успокоить ребе Менделя.

А дочь Юля несколько раз пыталась сделать звук в телевизоре потише или, что еще страшнее, выключить его совсем. Додик в этот момент просыпался, кричал «Так задумано, не трожь!» и тут же засыпал снова. Его храп под крики израильского спортивного комментатора стал привычным делом в семье Ривкиных вплоть до отъезда дорогого гостя.

***

Вечером с работы пришел Гриша. Как только он переступил порог квартиры, его тесть бодро проснулся и спросил:

– Ну, что, перекусим перед партийным собранием слегка?

На стол подали все те же рыбные и мясные блюда. Плюс баба Маня быстренько сварганила курочку табака. Так, для обновления ассортимента.

Жук метал искры в хозяев. Он ел за троих, но демонстративно не благодарил за качественную и калорийную пищу. Шутки его приобрели особо мрачный оттенок. Но семья Ривкиных не воспринимала настроение гостя на свой счет. Это ж надо, так на Додика подействовала встреча с этим раввином, решили все.

Вернулся Федор. Он молча сел за стол. Жук вопросительно взглянул на него. Даже перестал жевать на минуту.

– Раскаивается Мендель, – вздохнул Петрунько, – переживает очень.

– Это хорошо, – кивнул Додик и продолжил доедать куриную ногу. – Но не снимает с этого бухгалтера ответственности. Приговор все равно будет приведен в исполнение. Завтра же.

– Может, не надо? – спросила баба Маня.

– Если бы ты знала, что он со мной сделал в Виннице пятнадцать лет назад, ты бы так не говорила.

– Неужели? – спросил Гриша. – Какой позор!

– Что? – крикнул Жук. – Ты с ума сошел. Речь идет абсолютно о других вещах, но не менее страшных.

– Неужели? – опять спросил Гриша. – Да за это кастрировать надо, а не просто обрезать.

– Вот это правильно, – подтвердил Додик. – Все, я готов к походу. Там будет, где перекусить?

– Федор, ты с нами? – поинтересовался Гриша.

– Спасибо, мне одного собрания в местной психбольнице хватило.

– Ну, зачем же ты так? – оскорбился Ривкин. – Конечно, есть что-то странное в моих однопартийцах, но они – милые, искренние люди. Я чувствую себя среди них, как дома, на Украине.

– Идем уже, – прервал беседу Давид Самойлович, – мне не терпится с ними познакомиться.

***

Остановимся на внешнем виде гостя. Если помните, он приехал в пальто, костюме, шляпе и утепленных ботинках. Из всего этого многообразия в такую жару можно было носить только брюки и майку. В таком виде Жук и расхаживал по квартире в день приезда. Но видавшую виды майку серого цвета баба Маня тут же бросила в стирку, выдав свату какие-то вещи сына. Но Гриша носил вещи из «детского мира», а Додик – из магазина «три толстяка». Поэтому, увы. Федор Петрович тоже был ненамного толще Гриши. А идти в магазин за обновками Жук отказался наотрез. Типа, мой бюджет позволяет приобрести в Израиле только газету. Если, конечно, оплатите, то я с благодарностью приму презент от любимых родственников. Но баба Маня на это сказала «ша!». Мы не так богато живем, чтобы одевать и обувать всю Украину. И что делать? Но выход на следующий день был найден. Когда Давид с Федором собрались идти в синагогу, баба Маня торжественно внесла целый мешок с одеждой и обувью. Размер соответствовал, будто для него шили.

– Откуда это богатство? – восторгался Жук. – Почем брала?

– Надевайте и владейте! – радовалась вместе с Додиком Маня. – Какая тебе разница. Банкет оплачен. Все, что нравится, уже твое.

Давид надел шорты, рубашку с коротким рукавом и сандалии. И закончил композицию своей неизменной шляпой.

– Ну как? – гордо поинтересовался он, разглядывая свое изображение в зеркале.

– Умереть, не встать, – выразила общее мнение баба Маня.

– Шляпу сними, – предложил Федор. – Она в ансамбль не вписывается.

– А чем я буду прикрывать свои драгоценные мозги от солнца?

– На, от сердца отрываю, – Федор преподнес Жуку белую кепку.

– Так это ж совсем другое дело, – оценила баба Маня. – Давид, ты похож в этом на местных богачей. Только ноги после теплых ботинок помой.

***

Гриша из принципа не носил шорты. А принцип его заключался в том, что оголять перед незнакомыми людьми свои кривые, худые и волосатые ноги неприлично. Поэтому он и сильно поморщился, когда увидел, что тесть собрался на собрание в коротких штанах.

– Давид Самойлович, – сказал он, – наденьте брюки. Вы похожи на педофила.

– Ша! – крикнула баба Маня. – Как ты можешь так говорить нашему любимому До…, то есть Давиду. Мог бы вежливо сказать, что уже вечер, не так жарко, люди прикрывают все то, что оголяли днем. Вот как раз миленькие беленькие брючки. Они из хлопка. Давид, ты даже не почувствуешь, что на тебе что-то одето.

– Выбирай выражения, Гриша, – спокойно сказал Жук, переодеваясь при всех. – Хорошо, что у меня сильно развито чувство юмора. А если бы ты сказал такое кому-нибудь, кто очень нервничает от таких шуток? Не дай бог. Я мог бы остаться без зятя, а Юля без мужа, а Риммочка и Мишенька – без отца. А Маня Арковна.

– Ша! – крикнула Юля. – Не начинай!

– Все, – тут же успокоился Додик. – Мы идем или продолжаем шутить?

***

Когда они входили в кабинет Боркиса, оттуда неслась очень знакомая мелодия. Оказывается, Боря принес на собрание магнитофон и старую кассету со сборником советских песен. И сейчас члены партии Лева и Наум Ноткины со слезами на глазах слушали «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает. Врагу не сдается наш гордый «Варяг», и так далее.

Лева и Наум держались за руки и мечтательно смотрели куда-то на северо-восток. То есть туда, где, по идее, должна была находиться их Жмеринка.

Жук и Ривкин вошли и, боясь нарушить торжественность момента, остановились в дверях. Давид даже снял белую кепку.

«Действительно, шорты были бы здесь неуместны», – подумал он. Додик вообще-то здравомыслящий был человек, но очень эксцентричный для своего возраста. Такое впечатление создавалось, что перед вами хулиганистый пацан с желчным мозгом, мстительный и очень самовлюбленный. А так добрый был человек, приятной наружности когда-то, не без способностей. Услышал бы он вот это «не без способностей», взвыл бы. Гений чистой красоты – ни больше, ни меньше. Это он про себя. Плюс субъективное мнение Муси в те редкие минуты, когда ей что-нибудь было от Додика нужно.

– Вот он, оазис коммунизма в этой капиталистической стране, – громко сказал Жук.

Боркис встал и выключил песню.

– В чем дело, Ривкин? – возмущенно произнес он.

– Товарищи, прошу прощения, – смутился Гриша. – Разрешите представить вам моего тестя, члена партии с черт знает какого года, Жука Давида Самойловича. Он приехал к нам из Харькова.

– Нелегально? – шепотом спросил Наум Ноткин.

– Почему нелегально? – опешил Гриша.

– Его партия послала создать у нас подпольную ячейку? – опять спросил Наум.

– Нет, товарищи, и не надейтесь, – подошел к Науму Давид. – Я сам, по собственной инициативе. По велению сердца, так сказать. Познакомь меня, Григорий.

– Это наш председатель, Боркис, – махнул головой в сторону Бориса Ривкин. – Рискуя своим положением собирает нас у себя в кабинете. Если руководство узнает, его вышвырнут с работы в тот же день.

– Похвально, – сказал Жук и пожал руку Боркису. – Не думал, что еще остались истинные коммунисты. Вас где принимали в партию?

– Нигде! – с вызовом крикнул Борис. – Я десять лет пытался вступить, и безрезультатно.

– Какая трагическая ошибка, – возмутился Додик. – Ее необходимо исправить, причем немедленно. Дайте мне ваши данные и напишите заявление. Как только буду в Харькове, тут же пойду в наш горком и добьюсь положительного решения.

– Не стоит беспокоиться, – гордо ответил Боркис. – Теперь у меня своя партия, с гораздо большими перспективами.

– Рад за вас. Можно поприсутствовать, послушать, чем вы дышите?

– Садитесь, слушайте. Давайте, Наум, вам слово.

Наум Ноткин встал, откашлялся и, немного смущаясь, начал читать по бумажке:

– Товарищи, мною за прошедшую неделю проделана следующая работа.

– Нами, – поправил его Лева.

– Хорошо, нами, – кивнул Наум. – В результате длительных переговоров появился еще один голос в поддержку Бориса на предстоящих выборах. Обязуюсь проконтролировать, чтобы этот голос в последний момент не переметнулся во вражеский лагерь.

– Ха, – сказал Лева. – Этот голос, если бы не я, уже давно был бы потерян для нас. Это я объяснил ему, какую губительную политику проводит правящая партия Израиля.

– Не смеши меня, Лев, – рассердился Наум. – В конце концов, я лучше знаю свою жену.

– Думай, что говоришь! Я знаю Сусанночку тридцать восемь лет, а ты всего лишь двадцать.

– Зато ты последние два десятка лет видишь ее только на кухне и иногда у телевизора.

– Мерзавец! Завтра же уеду в Жмеринку!

– Кто тебя выпустит? На тебя оформлен кредит на квартиру. Пока не выплатишь, из страны ни шагу.

– Ах, так это моя квартира? Тогда будь добр поискать себе другое жилье.

– Но мы же за нее вместе платим. У тебя через месяц ее отберут.

– Ничего, я найду, с кем платить на паях. В конце концов, и Сусанночка может остаться. Ее уже тошнит от тебя, Наум. Я сам слышал, как она говорила сегодня утром, что ее мутит, и ничего кушать не может. Такое может быть при нормальном мужчине? Со мной Сусанночку никогда не тошнило. У нее была прекрасная перистальтика и, в связи с этим, замечательный аппетит. Ты испортил ей жизнь и пищеварительный процесс.

– У вас все, Ноткины? – раздраженно крикнул Боркис, почесывая ухо.

– Так точно! Доклад закончил! – крикнул в ответ Наум.

– А у тебя что, Ривкин?

– Вся семья будет голосовать за вас, – подскочил Гриша. – И не по принуждению, а чисто по идейным соображениям. А как же, единственный соотечественник, избирающийся в Кнессет. Федор Петрович, к тому же, сагитировал свою семью, его зять и дочка – всех друзей. Моя мать, Маня Арковна, взяла на себя соседей по подъезду. Юля, супруга, охватила матерей, имеющих грудных детей.

– Вот это, я понимаю, работа! – обрадовался Боркис. – Ноткины, берите пример с человека.

– Так у него такая семья, – обиделся Лева. – А у нас никого, кроме Сусанночки, нет.

– Вы что, на необитаемом острове живете? – повысил голос Боркис, почесывая другое ухо. – Ни соседей, ни знакомых по прошлой жизни? Надо активизироваться, враг не дремлет.

– Да, везде одно и то же, – разочарованно протянул Давид Самойлович. – Политика, борьба за власть, кто на свете всех умнее, всех румяней и милее. Пойдем отсюда, Григорий. Мне стало скучно. Я же не за этим летел сюда, чтобы выслушивать этот бред.

– Идите, идите, – показал Боркис рукой на дверь. – Вам никогда не понять нас. Зажрались у себя на Украине, привыкли к тишине за окном и колбасе домашней. А у нас, между прочим, стреляют. И солдаты с автоматами по городам бродят.

– То-то, я смотрю, ты такой истощенный, – грозно ответил Додик. – Что, на кусок колбасы не зарабатываешь? И на мыло, видно, не хватает. Чешешься постоянно. Куда тебе в Кнессет с такой чесоткой. Сиди уж тут на попе ровно. Лучше бы Гришу избрали. Он – парень правильный. И чистоплотный, к тому же. А, как вас там? Рожкины, что ли? Ладно, Ноткины. Будете за Гришу голосовать?

– Не знаю, – пожал плечами Лева. – Как-то неожиданно это. Борис – начальник, а Гриша – рабочий на стройке.

– И хорошо, что рабочий. Что нам партия говорит? Любая кухарка может управлять государством. А Гриша – не кухарка. Он техникум с отличием закончил. К тому же, не чешется.

В этот момент, как бы подтверждая слова Додика, Боркис опять потер спину. Он, видно, долго терпел, терпел, но не вытерпел.

– Кто ты такой? – заорал Боркис Додику. – Чтобы здесь командовать? А? Вон – из страны! Я сейчас полицию вызову, и тебя за антиобщественное поведение в двадцать четыре часа.

– Он еще и нервный паралитик, – сказал в ответ Жук. – Теперь ясно, откуда у него чесотка. Простите, Боркис, а вы диареей не страдаете?

– Как вы смеете! – опять заорал хозяин кабинета. – Где телефон?

– Точно, – захлопал в ладоши Жук. – Видишь, Гриша, кто вами руководит. Итак, ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы выдвинуть кандидатуру Ривкина на выборах в Кнессет?

Боркис грозно посмотрел на Ноткиных. Те переглянулись между собой.

– Смелее, Лева с Наумом. Жмеринка будет вами гордиться, – крикнул Додик.

Сиамские близнецы подняли руки. Гриша от неожиданности – тоже.

– Пиши, Боркис, протокол. А чего тебе волноваться. Если Гришу изберут, он тебя в премьер-министры протащит. Я к этому моменту подъеду, если билет оплатите. В обе стороны.

Боркис, подумав, согласился с таким развитием событий. Все же должность премьера гораздо престижнее, чем кресло рядового депутата Кнессета от партии «Наши люди в пустыне».

– А я что говорю? – улыбнулся Жук.
ГЛАВА 4

МЕСТЬ

Додик сделал вид, что и думать забыл про этого раввина.

И тем самым ослабил бдительность Федора Петровича. Тот поначалу следил за каждым шагом гостя. Додик за газетой, Петрунько идет тоже. Жук на рынок, купить персиков или винограду себе и внукам, если останется. Федор шагает рядом – за арбузом, к примеру. Давид собрался в редакцию местной русскоязычной газеты, Петрович вместе с ним, как репей. Интересно ведь, никогда, типа, не был в редакциях.

Да, про поход Додика к израильским журналистам надо рассказать особо. Как пел Высоцкий, там «на четверть бывший наш народ». В смысле, что двадцать пять процентов населения Израиля – подъехало из бывшего Советского Союза. Сейчас, думаю, статистика еще более удручающая. Высоцкий сочинил эти строчки в семидесятые годы. А с тех пор ехали и ехали, летели и летели, плыли и плыли. А страна-то маленькая. Я там был, видел. Точно не резиновая.

Ситуация в русскоязычной газете еще более поражающая воображение. Весь коллектив – эмигранты разных поколений. Половину статей тупо из российских газет переписывают. Еще четверть – переводят из израильских. Нет, одну статью обязательно свою печатают. Плюс кроссворд из сборника «тещин язык». И страничка анекдотов про чукчей, молдаван и арабов. Специфика такая. Про евреев нельзя, титульная нация. Хоть где-то титульная. Ха.

С пониманием наблюдаю вашу ироническую улыбку. Жму руку даже, соглашаясь с доводами.

Давид Самойлович, перед тем, как посетить редакцию, прочел несколько номеров этой газеты по диагонали. Он вообще читал очень мало, засыпая после первой строчки. Но если по диагонали, то успевал понять общий смысл целой статьи. А этого и достаточно было. Поэтому в тот момент, когда они с Федором переступали порог редакции, Жук примерно представлял, чем занимаются эти ренегаты.

Было очень жарко, и Додик направился на встречу в белой кепке, шортах, футболке с какой-то надписью на иврите и сандалиях. Рядом шел Федор в серых брюках и серой же рубашке с короткими рукавами. Петрунько принципиально не носил коротких штанов и маек вместо рубах.

«В исподнем на людях ходить – себя не уважать», – со значением говаривал он. Даже Миша Ривкин после этих слов перестал носить короткие штанишки. Только в домашней обстановке.

Но Давид Самойлович человеком был не местным, сегодня здесь, а завтра в Харькове. Так что пусть уж, раз к жаре нашей не привык.

Громко сказано – редакция газеты. Так, маленькая прокуренная комнатка, в которой плотно стояло три стола, за которыми сидело трое измученных духотой, бессонными ночами, плохим кофе и дешевой водкой журналистов.

Вошедшие из-за табачного смога даже не сразу разглядели, что происходит в тесной комнатке.

– Что надо? – истерично заорал кто-то изнутри. – Закройте дверь, дует!

Федор, стоявший ближе к выходу, закрыл за собой дверь.

– Простите, – пытаясь глубоко не вдыхать, спросил Жук, – здесь находится редакция?

Он сам был заядлым курильщиком с малых лет, но дышать нужно всем, даже тем, кто привык вдыхать смесь кислорода и никотина. Но если в этой смеси содержание кислорода близится к нулю, легкие начинают протестовать и не принимают этот дым в себя. Легкие вообще-то у курильщиков и некурильщиков устроены абсолютно идентично.

– Да, здесь редакция, – крикнул кто-то. – Говорите быстрее, у нас сдача номера.

– А форточки у вас нет? – невинно поинтересовался Петрунько.

– Зачем нам форточка? – ответил тот же голос.

– Может, проветрить помещение? – спросил Федор, поддерживая мысль Давида.

Возникла пауза. Такой элементарный вопрос почему-то никогда не приходил в голову никому из обитателей кабинета. Они даже не знали, в какой стороне находится окно. Понять это действительно было сложно, разве что путем исключения. Стены были завешаны газетами и фотографиями. Помещение освещали лампы дневного света и экраны мониторов.

– Вот оно, – показал кто-то из редакторов, лысый худой мужчина в очках и бородке, – за этими пыльными шторами.

Он встал и попробовал добраться до окна. На него тут же рухнули пыльные газеты, старые фотографии, не менее пыльные. Выбравшись из-под завала, журналист попытался раздвинуть шторы. Лучше бы он этого не делал. К сигаретному дыму примешался столб пыли, поднявшийся от штор. Сколько лет они не трогали эту конструкцию, одному богу известно. Но вот и конечная цель – окно. Последний рывок – пыль вместе с дымом устремилась из комнаты вон. Видимость явно улучшилась. Даже легкие заработали чуть лучше, ощутив увеличение в смеси кислорода.

Журналисты и посетители оглядели друг друга. Особенно весело выглядел Давид Самойлович. На его некогда белых одеждах лежал ровный темно-серый налет.

– Здравствуйте, коллеги, – Жук снял кепку, и во всей его фигуре появилось одно светлое пятно – лысина. – Привет вам с Украины. А я все думал раньше, отчего так все газеты пылью пахнут. Теперь понимаю – отчего. Такое утро, а вы сидите тут в темноте, без солнечного света, чахнете над своими компьютерами.

– Что у вас тут горит? – вдруг заорал кто-то из коридора. – С ума посходили, что ли!

Додик принюхался. Действительно, пахло паленым. А говорят еще, что нет дыма без огня. Только здесь сначала дым появился, и только потом запах горелого мяса. Скорость света опередила скорость нюха.

– Маня! – крикнул Федор. – Что за хрень у тебя на кухне творится?

– Это не хрень, а азу по-татарски тушится.

– Оно не тушится, – возразил Петрунько, – а плавится, наверное.

– Конечно, Юля с Мишей ушли к врачу, а на мне и обед, и Риммочка. Так пусть лучше азу плавится, чем моя внучка. И, между прочим, в доме двое мужчин кроме меня. И хоть бы кто-нибудь помог.

Додик открыл глаза. А где редакция? Приснится же такое.

***

На самом деле редакция оказалась небольшим уютным офисом, состоящим из трех комнат. В первой сидела симпатичная моложавая женщина, явно выполнявшая секретарские функции. У нее на столе стояла табличка «Яна Фишер, референт». Женщина лучезарно улыбнулась вошедшим Петрунько и Жуку:

– Чем могу быть полезна?

Додик вздохнул в ответ:

– Если бы не Муся. Мы могли бы переговорить с вашим руководством?

– По какому вопросу?

– Есть мысли о сотрудничестве.

– Минуточку, сейчас узнаю, – Яна подняла трубку и, дождавшись ответа, спросила. – Леня, ты можешь принять посетителей?

Леня с той стороны заорал так, что даже Федор сделал шаг назад.

– Мать всех посетителей на свете! – кричал Леня. (Яна выставила трубку так, чтобы всем было лучше слышно).

– Мать всех, кто мешает людям работать! – кричал Леня дальше.

– Они хуже Саддама Хусейна и Адольфа Гитлера, и их матерей тоже! – надрывался Леня.

Возникла пауза. Додик и Федор молча стояли и ждали продолжения. Яна с улыбкой поднесла трубку к уху.

– Они еще здесь? – тихо спросил Леня с той стороны.

– Да, – Яна подмигнула посетителям.

– Тогда приглашай, раз такие упрямые.

***

Кабинет Лени был чуть меньше, чем у референта. На одном из столов, за которым и сидел хозяин кабинета, стояла табличка «Леонид Фишер. Главный редактор». За другим, очевидно, Леня тренировал свои голосовые связки на подчиненных. На его лице не было никаких следов недавнего ора. Только трехдневная щетина и воспаленные от недосыпа глаза.

– У вас три минуты, – сказал Фишер. – Мы номер в печать сдаем.

Давид Самойлович, даже не присев, чтобы не терять время, начал быстро говорить:

– Читаю вашу газету с наслаждением. Постоянно прошу родственников, чтобы присылали мне в Харьков. Единственная честная и независимая пресса, которую я знаю.

– Стоп! – Леня поднял руку. – Вы можете повторить это еще раз?

– Хоть на страшном суде, – Додик положил руку на грудь в районе сердца.

– Тогда идемте.

Он встал и пошел в третий кабинет, на двери которого висела вывеска «Посторонним Х». Давид и Федор вошли за ним. Там за компьютерами сидели два всклокоченных человека. Один, примерно возраста Жука, с табличкой на столе «Абрам Фишер, журналист». И второй, совсем юноша, «Митя Фишер, репортер-фотограф». Оба в очках и с перхотью на плечах.

– Ну? – с вызовом сказал Леня. – Вы – двое придурков, которые достали меня своим нытьем. Послушайте, что говорят умные люди.

Умные люди стояли рядом с Леней и не понимали, что им уже предоставили слово. Возникла пауза.

– Долго я буду ждать! – крикнул главный редактор, глядя на портрет Голды Мейер, висящий напротив на стене. Но бывшая премьер-министр Израиля, к сожалению, уже ничего не могла сказать.

Федор подтолкнул Жука, типа, давай, твоя очередь вещать.

– Да, господа, – поддержал Леню Додик. – Именно из вашей газеты мы черпаем правдивую информацию об истинном положении русских эмигрантов в Израиле. Спасибо вам большое за честность. Если местные власти начнут гонения на вас, мы выступим с поддержкой. Развернем международную кампанию под лозунгом «Свободу семье Фишеров!» Соберем теплые вещи, продукты, книги, подадим в международный суд протест на приговор.

Фишеры с любопытством смотрели на разошедшегося посетителя.

– Ты где нашел эту птицу-говоруна? – спросил Митя у отца. – Он, по-моему, не совсем здоров.

– Коммунисты своих не сдают, – продолжал Давид Самойлович. – Если партия скажет, встанем грудью на вашу защиту.

– Товарищ, – это Абрам Фишер подошел к Жуку, – вы чаю не хотите? Пойдемте. Я так понимаю вашу горячность. Вы успокойтесь, в Израиле нам ничего не угрожает. Кругом евреи и немного арабов. Расскажите лучше, как там Харьков. А мы из Львова приехали. Вот, видите, газету свою издаем. Прибыли не приносит, но хоть чем-то заняты весь день.

– Пролетарии всех стран, объединяйтесь! – честно пытался закончить свою мысль Додик.

– Тихо, тихо, дорогой мой. Яночка, сделай нам чаю. Так, говорите, читаете нашу газетенку? Любопытно. А я думал, что, кроме семьи Фишеров, она никому и на фиг не нужна.

– Папа! – крикнул Леня, – человек не будет просто так приходить и морочить нам голову. Он даже знает, как называется наша газета.

Повисла немая пауза. Все Фишеры посмотрели на Додика. Ну?

Жук побледнел и начал вспоминать. Черт, он же действительно прочитал один номер почти целиком и в двух – последнюю страницу с анекдотами.

– Земля обетованная? – наугад произнес Додик.

– Холодно! – крикнул Митя, заходясь от смеха.

– Израильская правда? – ляпнул Жук.

– Совсем замерзли! – хохотал младший Фишер.

– Вестник эмиграции? – предпринял очередную попытку Давид Самойлович.

– Товарищ, – обиженно, с дрожью в голосе, произнес Абрам, – значит, все, что вы говорили – ложь от первого до последнего слова?

– Клянусь! – стукнул себя в грудь Додик. – Истинная правда. Я читал, я действительно читал. А название забыл. Возраст, извините, даже иногда не помню, как меня зовут. Вот, на таможне в Киеве у меня спросили, как фамилия. Так я от волнения минут пять вспоминал. И в итоге назвал фамилию почему-то соседа по лестничной площадке – Васи Перегаркина. Не знаю, чего это мне Вася в голову пришел. Так меня даже в зону вылета пропускать не хотели.

– Вы нам мозги не компостируйте! – крикнул Леня. – Зачем пришли? Что вы здесь вынюхиваете? И этот ваш Вася Перегаркин все время наблюдает и молчит.

– Он – Федор Петрунько, – ответил на критику Давид Самойлович. – А Вася Перегаркин в Харькове остался. Давайте присядем на пять минут. У нас к вам серьезное предложение, которое может взорвать вашу тихую заводь изнутри.

– Не надо взрывать нашу тихую заводь, пожалуйста, – попросила Яна.

– Иди к себе, делай корректуру, – рявкнул Леня. – Может, представитесь сначала. Этого господина мы уже знаем.

– Извините, что не догадался сделать это раньше. Давид Самойлович Жук, заслуженный работник культуры Украины. Нахожусь на отдыхе в государстве Израиль у близких родственников. Достаточно?

– Давид, давайте уже ближе к делу, – попросил Абрам.

– Во-первых, у меня для вас есть ценная и конфиденциальная информация, – заговорщицким тоном произнес Додик, – но я могу рассказать ее только товарищу Абраму.

– Почему это – Абраму? – взвился Леня. – Это я – главный редактор, а он – простой репортер.

– Вы, Леня, очень нервный молодой человек. А ваш отец – рассудительный и опытный товарищ. Он сам вам доложит, если посчитает нужным.

– Это ты про Менделя, что ли? – шепотом спросил у Жука Петрунько.

– Может быть, – неопределенно ответил Додик. – Какая тебе разница?

– Раввина не трогай, Давид, – попросил Федор Петрович. – Ты через неделю уедешь, а нам тут жить.

– Ничего, Феденька. Маленькая порция критики еще никому не мешала.

– Ну, смотри, Давид, – пригрозил Петрунько, – я тебя предупредил, – и вышел из офиса на улицу, нервно вытирая руки о рубашку.

– Вот видите! – сказал Жук Абраму Фишеру. – А вы говорите, что у вас нет гонений на инакомыслящих.

– Так у вас информация на религиозную тему? – спросил старший из членов семьи.

– В какой-то степени.

– Мы про это из принципа ничего не пишем, – вмешался Леня. – Как-то напечатали анекдот про ортодоксов. А они пришли на следующий день и предупредили с палками в руках. Больше не хочу. Полиция все равно будет на их стороне.

– У меня очень пикантный случай, – подмигнул Лене Додик.

– Сколько? – спросил главный редактор.

– Один случай. Но могу еще придумать.

– Я спрашиваю, сколько хотите за информацию? – нервно уточнил Леня.

– Так вы еще и платите?

– Смотря за что, – улыбнулся Абрам.

– Нет, мне ничего не нужно, – мотнул головой Давид Самойлович. – Лишь бы справедливость восторжествовала!

– Так это же другое дело, товарищ Жук! – обрадовался Леня. – Папа, можете пообщаться в моем кабинете.

– Постойте, – поднял руку Давид, – у меня еще кое-что есть. Не про религию. Про политику.

– Ну? – одновременно произнесли все Фишеры.

– Вы знаете, что у вас под боком растет новый политический лидер эмиграции?

– Он еще, наверное, писает в памперсы? – прикололся Митя Фишер.

– Он уже давно умеет самостоятельно пользоваться писсуаром, – гордо ответил Жук.

– Круто! – восхитился Митя. – Вот это серьезный политик. И кто он?

– Мой зять! – гордо сказал Давид Самойлович. – Лидер новой партии «Наши люди в пустыне».

– А поподробнее нельзя? – спросил Леня.

– Я же для этого к вам и пришел, дорогие мои товарищи! – торжественно произнес Додик. – А про раввина, это так, между делом. В качестве десерта.

***

Федор из редакции направился не к Менделю, как вы, наверное, подумали. Он стремительной походкой рванул прямо к Манечке. А с кем еще советоваться мужчине? Нет, потом уже решать самому, конечно.

– Маня! – прямо с порога закричал Петрунько.

– Ша! – логично ответила хозяйка. – Что ты кричишь? Риммочка спит.

– Твой Додик поднял такой кипеж, Маня. Я за себя не ручаюсь!

– Не смеши меня, Федя. Додик поднял кипеж еще в момент своего рождения. И с тех пор ничего не изменилось. Что он натворил в этот раз?

– Он хочет напечатать в этой эмигрантской сплетнице поклеп на ребе Менделя. Как тебе это нравится?

– Боже, кто пустил этого идиота Жука в наш бедный Израиль? У нас точно будут неприятности. Когда выходит статья?

– Понятия не имею. Я ушел оттуда прямо к тебе. Что делать будем?

– Пока не знаю, Феденька. Но то, что теперь он у меня будет самым дорогим гостем, это точно! Я ему устрою бойкот всухомятку.

***

– Вас послушать, Давид, – покачал головой Абрам Фишер, – так этот ваш зять – будущий Авраам Линкольн. Или хотя бы Борис Ельцин.

– Гораздо лучше. Он – Григорий Ривкин. А? По-моему, неплохо для политика.

– И какая у него политическая платформа? – поинтересовался Митя, показывая зачаточные знания в общественной жизни.

– Так в этом вся суть, молодой человек! – поднял кверху указательный палец правой руки Додик. – Кстати, стряхните снег с плеч. И у дедушки тоже. А суть его программы в том, что эмигранты – тоже люди. И этим все сказано. Ну? Нравится?

– Никогда не задумывался над таким элементарным выводом, – пожал очищенными плечами Абрам. – Ну, хорошо. Мы можем доказать сами себе и тем пятнадцати ненормальным, которые покупают нашу газету, что эмигранты – тоже люди. А остальные как же? Они ведь так и не узнают об этом прискорбном факте. И будут продолжать думать, что эмигранты – не только не люди, а еще и не буду даже говорить, кто.

– Да, – Давид Самойлович по-отцовски постучал Абрама Фишера по пояснице. Выше было не достать. – Как вы делаете свой бизнес? Не понимаю. Не продать тысячу газет. Ладно, давайте так. Сделаем материал, напечатаете тираж. А распространением займусь я сам. Пять процентов с розничной цены мои. Договорились?

– С вами иметь дело, как с танком Т-34, – ответил Леня Фишер. – Спорить бесполезно.

– Да, и еще, товарищи, – опять поднял руку Жук. – Вопрос по этому раввину Хайкину не снимается. Теперь, как партнерам по бизнесу, нам надо помогать друг другу, не так ли?

***

Давид направился домой, оставив семейство Фишеров в полной прострации.

Ну? Сами подумайте. Сидели себе люди тихонько, любимым делом занимались. На хлеб и аренду хватало. Даже на масло. И тут пролетел смерч, цунами, циклон и торнадо в одном маленьком, но упрямом теле. И зачем им это надо? Выступать за какого-то Перегаркина или, как его, Ривкина. Портить отношения с властью. Ради чего? Заработать немного денег, чтобы потом было на что откупаться от налоговой? Которая точно теперь припрется вместе с полицией.

– Может? – спросила Яна.

– Поздно, – вздохнул Леня.

***

– Мойте руки, режьте хлеб, – заорал Додик с порога, – и скорее за обед!

Настроение у него было отличным. Механизм запущен. Танки смазаны солидолом, самолеты заправлены керосином, враг может спокойно накрываться простынкой и начинать ползти на кладбище! Вот таким Додика и любила Муся. Веселым, фонтанирующим идеями и, в связи с этим, с выросшим потенциалом. На невероятную высоту. Бывает, что человека прет, даже кое-где распирает. Мысли и слова лезут из него, как фарш из электромясорубки. Хорошо еще, если все это перемолотое безобразие имеет позитивный настрой. Так сказать, на благо прогрессивного человечества. А если наоборот? Подгадить кому-нибудь, отомстить. Типа, ты отказала мне три раза, вот такая вот зараза, женщина моей мечты, так не доставайся же ты никому! Умри, несчастная! Или, если дело касается мужчины, к примеру, какого-нибудь раввина из провинции. Тогда, умри, несчастный! Зов предков стучит мне в темечко. И требует немедленного пролития жидкой и осветленной крови, от выпитых за долгую сознательную жизнь куриных бульонов.

Давид Самойлович, как и всякий слишком зацикленный на своей персоне гражданин, давно провел ревизию той самой истории. Ну, после которой Мендель Хайкин стал его врагом. Так теперь в версии Жука история та выглядела совсем по-другому. Хитрый и изворотливый главный бухгалтер присвоил себе деньги, потом и еще раз потом заработанные ансамблем «Красные струны». А Давид Самойлович, честный и неподкупный, пал жертвой мошенника вместе со всем коллективом. Он ведь тогда и ту одинокую тысячу присвоил себе. Но об этом история в лице единственного свидетеля Додика умалчивает. А Хайкин – враг всего прогрессивного и вообще сволочь беспорядочная. Потому что порядочными сволочи не бывают.

– Маня, дитя мое! – продолжал кричать с порога Давид Самойлович. – Я голоден, как тысяча голодных Жуков. Как сказал? Ну, тут очень тонкий юмор. Не все понимают.

Федор спрятался в спальне, не ручаясь за свою выдержку. Юлю с Риммочкой отправили на прогулку, чтобы не травмировать детскую психику. Гриша еще трудился на стройках родины. А Маня Арковна решительно взяла переговоры с Додиком на себя.

А гость из Харькова уже скромно сидел за столом и с вожделением посматривал в сторону сватьи. Маня же подошла к нему и села напротив, пытаясь изобразить суровое выражение на лице.

– А почему ты не спрашиваешь, как я сходил в редакцию? – гордо улыбаясь, спросил Давид Самойлович.

– Не хочу, – жестко ответила баба Маня.

– Как? Это же очень интересно. Ты такого еще не слышала. Там сидит такая семейка, что без слез смотреть невозможно. Представляешь, все Фишеры. Сидят себе, что-то там из других газет подворовывают. Ни с кем ссориться не хотят. И денег нормальных еще ни разу не видели. Ну, я им показал, как надо зарабатывать. Я в их болото такую каменюку швырнул, что круги еще год по мутной воде будут расходиться. Кушать хочется, Маня. Тарелку супчика, даже на овощном наваре, и я снова буду молод и упруг.

– Додик. Ша! Давид, нам нужно очень серьезно поговорить, – произнесла Маня. – Мы объявляем тебе бойкот.

– Кто это – мы? – перепугался Жук. – Ты говоришь от имени израильского правительства?

– Нет, я говорю от имени семьи Ривкиных и присоединившегося к ним Федора Петрунько.

– Что такое этот ваш бойкот? – поинтересовался Додик (хорошо, что он не слышит, как я его называю). – Не будете со мной разговаривать? Так я могу разговаривать один. А вы молча слушайте умного человека.

– Нет, Давид. Говорить ты можешь с кем угодно и о чем угодно. Если, конечно, найдешь слушателя. Хотя тебе, по-моему, всегда было все равно, кому рассказывать свои хохмы. Хоть портрету дамы с камелиями или статуе писающего мальчика.

– Маня, еще недавно я собирал стадионы зрителей, – возразил Жук.

– Дорогой мой, здесь тебе не стадион. Оставь свои бредовые идеи для Харькова. А если не угомонишься, я прекращаю тебя кормить.

– Ах, вот как? Это и есть ваша хваленая демократия? Ну, ничего. Родная дочка не оставит отца голодным. Где Юля?

В это время Юля как раз входила в квартиру с Риммочкой на руках.

– Юля! – заорал Жук. – Она отказывается меня кормить. Ну? В гости приехал, называется!

– Тише, – зашипела Юля, – Риммочку разбудишь.

– Пусть! Пусть ребенок слышит, как морят голодом ее родного деда! Дочка, дай мне хотя бы кусок хлеба, щепотку соли и луковицу. И стакан воды. Что ты молчишь? Попка дочки тебе важнее желудка отца?

– Успокойся, Давид, – хлопнула Маня ладонью по столу. – Дай мне слово, что оставишь раввина в покое, и тут же получишь обед из трех блюд.

Жук помолчал, побарабанил пальцами по столу. Перевел взгляд с Мани Арковны на дочь.

– А что у тебя на второе? – спросил Додик.

– Тефтели с тушеными баклажанами.

Жук опять помолчал и побарабанил.

– А на первое? – спросил гость.

– Суп-лапша с курицей. Очень ароматная получилась сегодня. Гриша такую любит.

– Нет, я этого больше не выдержу! – выкрикнул Давид Самойлович. – Еще и салат, наверное, есть?

– Из копченой трески.

– Что же ты со мной делаешь, Маня? Какой нормальный человек, особенно голодный, может выдержать это издевательство. И что вам дался этот Хайкин? Надо наказывать таких сволочей.

В кухню вошел Федор.

– Давид Самойлович, что ж ты никак не можешь понять. Если ты разоблачишь ребе Менделя, это ж будет удар по всем эмигрантам из Украины и России. Поднимется шумиха в прессе. Нас перестанут брать на нормальную работу. Ты этого хочешь?

– Я хочу его наказать. И кушать тоже. Но наказать больше. Хорошо, я иду на улицу жрать эту арабскую еду. Раз вы все сговорились. А от тебя, Юленька, я этого не ожидал. Спасибо, родная. Ночевать приду.

Он хлопнул дверью. Установилась тишина.

– Вот черт упрямый! – сказал Федор. – Не повезло Менделю.

***

Грише Ривкину до всех этих волнений вокруг раввина было очень далеко. Он много работал, чуть меньше пил и еще чуть меньше проводил время с семьей. Да и то, когда не работал и не пил. Спать дома – это тоже проводить время с семьей. Теперь его лучшим другом стал Игорь Львович – коллега по перетаскиванию носилок с раствором и кирпичами. Игорь Львович заменил Грише отца покойного, парторга Тарасюка живого, весь усопший центральный комитет родной коммунистической партии и даже березки с рябинками из ностальгического пейзажа за окном.

Ну, и как за это было регулярно не выпивать? Вот именно, товарищи. Конечно, влезть в чужую душу очень сложно, но понять чувства Ривкина можно. Отторжение семьи у него произошло тоже по понятной причине. Подспудно Гриша считал, что его семья виновата в эмиграции. Нет, он не собирался никуда от нее уходить. Во-первых, куда? Во-вторых, любил всех, особенно в состоянии алкогольного опьянения. О чем неоднократно плакал в жилетку или еще в какую-то деталь одежды Игорю Львовичу. Тот даже не успевал высушивать эту деталь за ночь.

Конечно, тяжелая физическая работа должна была так изматывать Ривкина, что ему бы и не до дурных мыслей. Но, увы. Слишком велика была степень депрессухи. И чем ее вышибить из пораженного Гришиного мозга, никто не знал.

***

В один из обычных рабочих дней, когда Гриша с Игорем Львовичем и двумя присоединившимися к ним арабами уже распили литр в подсобке, у ограждения стройки опять появились Ноткины.

– Что явились, сусанские близнецы? – мрачно пошутил Ривкин.

– Там, к Боркису в кабинет, – в два голоса закричали Лева и Наум, – какой-то журналист пришел, из газеты. Тебя спрашивает.

– Зачем я ему нужен?

– Так мы же тебя выбрали кандидатом в парламент. Ты что, забыл?

– Это мой тесть его прислал. Не хочу я ни с кем общаться. Я хочу еще добавить с Игорем Львовичем. Если хотите, пошли с нами.

Ноткины переглянулись. Что скажет Сусанночка?

– У меня нет денег, – согласился Лева.

– И у меня тоже, – присоединился Наум.

– Угощаю, – кивнул Гриша.

– Вот это настоящий лидер партии, – сказал уже слегка опьяневший Наум после первой же стопки, выпитой в небольшом кафе, принадлежащем одному горскому еврею из Махачкалы.

– Да, – согласился Лева, – Боркис ни разу с нами даже чаю не выпил. Давай, Гриша, делай политическую карьеру. Мы тебя поддержим. Можно мне еще вон тот бутербродик с рыбкой?

– Ривкин, что я слышу? – спросил Игорь Львович. – Ты стал политическим деятелем?

– Не обращай внимания. Людям делать нечего на пенсии, вот они дурью и маются. Давай лучше выпьем за дружбу между коммунистами и беспартийными.

Жаль, что они были не очень внимательны к происходящему вокруг. Иначе они бы увидели Митю Фишера с фотоаппаратом. Тот проследил за Ноткиными и уже сделал пару десятков снимков кандидата в кругу друзей на отдыхе.

***

А Давид Самойлович вернулся поздно вечером, загадочно улыбаясь.

Он, ни с кем не разговаривая, разделся и лег спать. Только Гриша наивно пытался пригласить тестя на стопку, чтоб лучше спалось, но Юля дернула мужа за руку, и тот присоединился к Додику. Не в том смысле, что лег рядом с ним, а в том смысле, что параллельно уснул в своей кровати.

***

Утром, ни свет, ни заря, раздался звонок в дверь. Оказалось, что пришли однофамильцы Ноткины. Они скромно толпились у входа.

– Вы к Грише? – спросил Федор. – Так он уже на работу ушел.

– Мы к Давиду Самойловичу, – сказал Наум.

Жук вышел из спальни в трусах и крикнул:

– Что вы людей в дверях держите? Проходите, товарищи. Я через минуту буду готов, – и заговорщицки подмигнул сразу обоим.

Когда они вышли, Маня растерянно спросила у Федора:

– Ты не знаешь, что он задумал?

– Надо задать этот вопрос Грише. Они ж теперь вместе на свои партсобрания ходят.

– Ох, не нравится мне этот энтузиазм Додика. С его замашками Наполеона на пенсии, – вздохнула Маня Арковна.

– Да, – почесал затылок Петрунько, – надо как-то выручать Менделя. Пойду-ка я, с Ирочкой посоветуюсь. Она у меня девка грамотная. К тому же иврит хорошо знает и местные законы.

***

Ирочка, выслушав отца, очень огорчилась, что помогла встретить Додика в аэропорту.

– Надо было сразу посадить его на обратный рейс, – резонно сказала она. – Но, раз уж он здесь и ведет свою подрывную деятельность, надо что-то предпринимать. Не волнуйся, папа, остановим этого экстремиста. У нас же знакомые полицейские есть. Помнишь, те двое, которые тебя тогда домой привели. Один из них, Ариэль, мне телефон свой оставил. И вообще, часто звонит, интересуется твоим здоровьем. Я ему прямо сейчас и позвоню, посоветуюсь. А ты давай-ка лучше иди к раввину, поддержи его.

– Я как раз это и собирался делать, – ответил Федор Петрович.

***

Наверняка, вас интересует, куда направились Жук и Ноткины. Что ж, резонно. Проследим за ними.

Вся эта гоп-компания направила свои стопы в редакцию к Фишерам. Туда уже доставили из типографии специальный выпуск газеты, посвященный новой партии и ее лидеру.

Спецвыпуск так и назывался «Наши люди в пустыне идут к власти». И крупная фотография на первой полосе, сделанная только вчера Митей. На фото братья Ноткины бережно вели под ручки Гришу, льющего крокодиловы слезы. И подпись под фотографией «Григорий Ривкин плачет над незавидной судьбой эмигрантов в Израиле. Голосуйте за него на предстоящих выборах в парламент. Его поддерживают все слои населения».

Абрам Фишер, сочинивший эту трогательную подпись, был недалек от истины.

Лева и Наум, увидев свои изображения в газете, сначала испугались. Но Давид Самойлович сказал:

– Гордитесь, вы попали в историю!

И Ноткины приосанились, гордо посмотрев друг на друга.

Все остальные полосы занимал рассказ об истории эмиграции в Израиль из бывшего Советского Союза. Эту информацию Леня Фишер скачал из Интернета. И на последней странице – интервью с Жуком. Его представили как организатора и идейного вдохновителя партии. А также руководителя ее самого крупного филиала в Харькове или даже по всей Украине. Боря Боркис упоминался лишь в одном месте. Фраза читалась так: «В нашей партии есть уже несколько членов. Лев Ноткин, Наум Ноткин и другие». Вот, среди других, очевидно, и имелся в виду Боркис.

В конце интервью Жук призывал всех, кому не все равно, как к ним относятся на новой родине, вступать в члены партии. Куда обращаться, сказано не было. Но чуть ниже, как положено, был напечатан телефон и адрес редакции газеты.

Чтобы не тратиться на рассылку, Ноткиным вручили по пачке газет и поручили разнести их по почтовым ящикам. Городок Кайф-Ата небольшой. За два дня братья справились.

Про Менделя Соломоновича Хайкина в этой газете не было написано ничего.

***

А ребе Мендель грустил в синагоге. Он даже побоялся в законный выходной съездить в Хайфу, слегка развлечься. Мало ли, а вдруг неугомонный Жук следит за ним. Тогда уж точно наступит конец его религиозной карьере. И куда идти? Правда, был у Менделя еще один источник дохода, но о нем не догадывался никто.

Пришла пора приоткрыть завесу.

Обычно герои книг делятся на положительных и отрицательных. У нас с вами нет такого деления. Наши герои все – обычные люди, у которых и того, и другого намешано вдоволь. Для кого-то они кумиры, для кого-то злые гении, а для кого-то просто соседи по подъезду.

Вот, к примеру, ребе Мендель.

Кто он в глазах жителей района, регулярно посещающих синагогу, в которой служил наш раввин? Почтенный мужчина без вредных привычек.

А в глазах тех дамочек, шатаясь покидавших гостиничный номер после бурной ночи с Хайкиным? Широкой души мужичок, вполне еще дееспособный.

А в глазах Федора Петровича? Жертва обстоятельств и Додика Жука.

А в глазах самого Давида Самойловича?

Это отдельная тема для разговора. Но если в двух словах, то почтенный руководитель ансамбля «Красные струны» в отставке был очень хитер. По крайней мере, он сам так считал. То есть такой себе иллюзионист широкого профиля, шагающий по жизни с песней «Ничего на свете лучше нету, чем дурить, кого ни попадя, по белу свету». И это у него в порядке вещей. Если один день кого-нибудь не переиграл, то считай, что прожил его зря. А чувство юмора и багаж знаний, так это вообще. Кто лучше всех играет на трубе? Жук! Кто лучше всех поет частушки? Жук! А сочиняет их? И не сомневайтесь. А кто красивей всех на свете? Именно! А насчет потенции? Не может быть, скажете вы. Возраст все же. Тем не менее. А анекдоты рассказывать? А организовывать торжества и поминки? А знать всех артистов, кроме того американского красавца из молодых? А в шахматы? А в карты? А обаятельно улыбаться посторонним женщинам с видами на случайную связь?

И такого человека обманул какой-то бывший бухгалтер? Хайкин какой-то. Мендель, понимаете ли, Соломонович. И к тому же еще и раввин! Можно себе представить?

Тут дело принципа! Прецедент был создан. И, не дай бог, повторится. Автора этого прецедента надо на корню, каленым железом. Чтоб другим не повадно было, товарищи!

Теперь вернемся к источнику дохода ребе Менделя. Чтобы он нам не так симпатичен был, когда вдруг жертвой Додика станет. Это я к тому, что вы уж там сами решайте, за кого болеть. Как обычно бывает? Ах, не повезло бедняге. А такой милашка, очаровашка. А тут – воровал, обсчитывал, прелюбодействовал. И если чего, поделом ему. И еще, вот что главное. Когда ребе, который еще не был ребе, а просто Менделем Соломоновичем, эмигрантом из Винницы, обосновался в Кайф-Ате, он осматривался в течение двух-трех месяцев. Изучал, так сказать, местный колорит и их нравы. А после, прикинув свои возможности, купил сразу пять квартир в разных местах. А что? Кому какое дело? Деньги были у человека, вот он и решил их выгодно вложить. В одной из них, самой маленькой, Мендель и жил с тех пор. А четыре остальные – сдавал желающим через агентство. А? Каков гусь? Вот так-то. К знакомым нам чертам добавилась еще одна, и не самая симпатичная. Ну, и что теперь скажете? Пусть Додик этого гада немедленно выводит на чистую воду? Или как?

Ладно, поживем – увидим. Недолго уже осталось.
© Леонид Блох

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

ЖУК В ПОХОД СОБРАЛСЯ