Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей

Именно эмиграция в зрелом 37-летнем возрасте и «превратила» Довлатова в еврея, о чем он признался в интервью в перестроечном «Огоньке», как оказалось, в последний год его жизни: «Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей. Когда я родился, они решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином, и я был записан в метрике как армянин. А затем, когда пришло время уезжать, выяснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став евреем в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать. …Я нормально, в общей массе уезжающих евреев прибыл сначала в Вену, потом в Нью-Йорк».

Практически только евреям была разрешена с 1969 до 1981 года сравнительно свободная эмиграция из Советского Союза, при этом только они получали — не очень понятно, почему, — статус «беженцев», въезжая из СССР в США через тот или иной перевалочный пункт; Довлатов эмигрировал через Вену. Однако, «став евреем» с точки зрения паспортно-визовых служб обеих сверхдержав, Сергей Довлатов не стал евреем в глазах собственных. В этом совершенно убежден Наум Сагаловский, соавтор с Сергеем Довлатовым и Вагричем Бахчиняном книги «Демарш энтузиастов»: «Сергей в шутку называл себя «евреем армянского разлива», и это была всего лишь шутка. Не знаю, считал ли он себя армянином, хотя и был им по советскому паспорту, но евреем уж точно себя не считал. Однажды он написал, что принадлежит к «симпатичному меньшинству». Не сомневаюсь, что это «меньшинство» — уж никак не евреи. Довлатов был и остается, прежде всего, русским писателем…». Последнее утверждение является изложением воли самого Довлатова, заметившего в интервью Виктору Ерофееву: «Я долго думал, как можно сформулировать мою национальную принадлежность, и решил, что я русский по профессии. …Моя профессия — быть русским автором». Называя себя «этническим писателем», Довлатов имел в виду русский язык, а никак не еврейство. Так, в одном из писем, отправленных в 1986 году, он писал: «Я — этнический писатель, живущий за четыре тысячи километров от своей аудитории. При этом, как выяснилось, я гораздо более русский, точнее — российский человек, чем мне казалось, я абсолютно не способен меняться и приспосабливаться».

Наум Сагаловский идет, однако, еще дальше, переходя от «евреем уж точно себя не считал» к «он … мне кажется, стеснялся своего полуеврейского происхождения» и даже к использованию слова «ущербность» применительно к их с Довлатовым общей национальности: «Чтобы как-то скрасить эту, скажем, ущербность, в книге «Наши» он изобразил своего еврейского деда Исаака этаким русским богатырем, на манер Ильи Муромца». Читая это, испытываешь некоторую оторопь, невольно задаваясь вопросом, не искажает ли мемуарист облик своего героя. После чего натыкаешься на следующие слова Довлатова в одном из писем Сагаловскому, автору книги «Витязь в еврейской шкуре», в 1984 году: «Российские люди (Максимов, Некрасов, Толя Анохин) воспринимают Вас (иногда явно, иногда тайно и даже бессознательно) как жида с жидовской темой». Поскольку в опубликованной переписке Сергея Довлатова с Виктором Некрасовым имя Наума Сагаловского не упоминается, а переписка с Владимиром Максимовым и Анатолием Анохиным, если и велась, то не была опубликована, сложно сказать, на чем именно базируется данное мнение, однако задумаемся: человек, который за шесть лет до этого «нормально, в общей массе уезжающих евреев прибыл сначала в Вену, потом в Нью-Йорк», русский писатель, чуткий к каждому слову (неслучайно он настойчиво просил всех своих издателей и редакторов, готовя рукописи к публикации, никогда ни одного слова ни в одно из его произведений не вписывать), характеризует своего собеседника, пусть и вкладывая это в чужие уста, как «жида с жидовской темой»!

Сагаловский рассказывает: «Вероятно, для того, чтобы никто (и главным образом — сотрудники на радио «Свобода», в большинстве своем русские люди) не заподозрил его в принадлежности к евреям, Сергей с какого-то времени стал носить православный крест». В принципе, в российской литературно-художественной традиции еврейство и христианство вполне могут сосуществовать в одном человеке, и примеров тому много — от Бориса Пастернака до Анатолия Наймана, а потому само по себе ношение православного креста отнюдь не свидетельствует о нееврейском происхождении. Сагаловский считает, однако, что Довлатов носил крест именно с целью отрицания своего еврейства перед окружающими. К сожалению, проверить эту гипотезу невозможно, в произведениях и письмах писателя тема ношения им православного креста не поднимается. В его прозе, однако, есть пример того, как человек определенным социальным поведением скрывает свое еврейство. «В интеллигентной компании считалось, что евреи заведомо эрудированнее, остроумнее, трезвее и радикальнее остальных», — чутко подметили Петр Вайль и Александр Генис в книге о шестидесятниках. Сравним это со следующим реконструированным (или выдуманным, кто знает) диалогом из довлатовского «Марша одиноких»: «Что ты думаешь насчет евреев? — А что, евреи тоже люди. К нам в МТС прислали одного. Все думали — еврей, а оказался пьющим человеком».

Вероятно, сложности литературной и общественной жизни в среде преимущественно еврейской «третьей эмиграции» способствовали формированию у Довлатова гнетущего чувства внутреннего антисемитизма. Едва ли русскоязычные евреи, покинувшие Советский Союз в брежневские годы и переселившиеся в США, принципиально отличались в худшую сторону от общества, окружавшего Довлатова в Питере, Таллине, Псковской области, где он жил и работал в предшествовавшие эмиграции годы. Однако Довлатов безжалостен: «О еврейской эмиграции не хочу и говорить, тут нужны Ильф с Петровым», — писал он Тамаре Зибуновой. «Я … года три назад испортил отношения со всеми общественными группами в эмиграции — с почвенниками, еврейскими патриотами, несгибаемыми антикоммунистами и прочей сволочью. К сожалению, я убедился, что в обществе (и тем более — эмигрантском, то есть — тесном, завистливом и уязвленном) циркулируют не идеи, а пороки и слабости. И монархисты, и трубадуры Сиона, при всех отличиях — злобная, невежественная и туповатая публика», — заключил Довлатов немного позднее, в самой середине 1980-х. Однако именно среди этой публики — а другой взять было неоткуда — Довлатову нужно было не только жить, но и продавать свои книги; англоязычные публикации, конечно, радовали автора, но сам он с трудом мог их прочесть, литературным английским Довлатов так и не овладел и ничего на нем не написал…

Русско-еврейская разночинская интеллигенция, особенно среднего и старшего поколения, мало к кому из литераторов столь поголовно испытывает чувства читательской любви, как к Сергею Довлатову. Эта любовь, однако, не была взаимной. Довлатов чувствовал себя при жизни очень одиноким, и, как показывает опубликованный к настоящему времени корпус его переписки, во многом таковым и был. Его сложные отношения с собственной национальной идентичностью были частью запутанной матрицы отношений с окружавшими его людьми и миром, причем, еврейство как таковое позволило ему эмигрировать и создать газету, финансируемую, однако, не читавшими по-русски еврейскими бизнесменами с достаточно сильно выраженными национально-религиозными чувствами. Еврейство было для Довлатова и спасением, и проклятьем. Жаль, что мемуаристы и литературоведы обходят эту тему стороной. Как представляется, без понимания этого клубка противоречий понять жизнь и творчество Довлатова едва ли возможно.

Кнессет принял важное решение об аннексии Голанских высот. Решение Кнессета вызвало единодушное осуждение большинства мировых правительств. В том числе и правительства США. Все это порождает довольно грустные мысли. Я уже говорил, поведение государства и поведение человека – сопоставимы. Самозащита и обороноспособность – понятия адекватные. Разница в масштабах, а не в качестве.

Попробуем взглянуть на это дело с житейской точки зрения. Я учился в послевоенной школе. К тому же – в довольно бандитском районе. Времена были жестокие. Окружающие то и дело пускали в ход кулаки. Меня это не касалось. Я был на удивление здоровым переростком. А теперь вообразите хилого мальчишку, наделенного чувством собственного достоинства. К тому же – еврея в очках. Да еще – по фамилии Лурье.

Лурье приходилось очень туго. Местная шпана буквально не давала ему прохода. Раза три Лурье уходил домой с побитой физиономией. На четвертый раз взял кирпич и ударил по голове хулигана Мурашку. Лурье выбил ему шесть зубов “от клыка до клыка включительно”. (Так было сказано в милицейском протоколе.) Я знаю, что драться кирпичом – нехорошо. Что это не по-джентльменски. С точки зрения буквы Лурье достоин осуждения. Но в сущности Лурье был прав.

От Израиля ждут джентльменского поведения. Израилю навязывают букву международного права…

Я вспоминаю семьдесят третий год. Мы служили тогда в журнале “Костер”. Однажды Лосев (нынешний дартмутский профессор) раздобыл карту Ближнего Востока. И повесил ее в холле комсомольской редакции. Я взглянул и ужаснулся. Микроскопическая синяя точка. Слово “Израиль” не умещается. Конец – на территории Иордании. Начало – в Египте. А кругом внушительные пятна – розовые, желтые, зеленые.

Есть такая расплывчатая юридическая формулировка – предел необходимой самообороны. Где лежит этот злополучный предел? Нужно ли дожидаться, пока тебя изувечит шайка бандитов? Или стоит заранее лягнуть одного ногой в мошонку? Казалось бы, так просто. Тем не менее прогрессивное человечество с дурацким единодушием осуждает Израиль. Прогрессивное человечество требует от Израиля благородного самоубийства.

Самые яркие цитаты:

Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов?

Порядочный человек — это тот, кто делает гадости без удовольствия.

Большинство людей считает неразрешимыми те проблемы, решение которых мало их устраивает.

Окружающие любят не честных, а добрых. Не смелых, а чутких. Не принципиальных, а снисходительных. Иначе говоря — беспринципных.

Не деньги привлекают женщин. Не автомобили и не драгоценности. Не рестораны и дорогая одежда. Не могущество, богатство и элегантность. А то, что сделало человека могущественным, богатым и элегантным. Сила, которой наделены одни и полностью лишены другие.

Знаешь, что главное в жизни? Главное то, что жизнь одна. Прошла минута, и конец. Другой не будет…

Нет большей трагедии для мужчины, чем полное отсутствие характера!

Я думаю, у любви вообще нет размеров. Есть только — да или нет. Легко не красть. Тем более — не убивать… Куда труднее — не судить… Подумаешь — не суди! А между тем «не суди» — это целая философия.

Истинное мужество в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду.

У Бога добавки не просят.

Алек Д. Эпштейн

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей