Тфилин в Шаббат!

В самом начале пребывания в Израиле меня некоторым образом «удочерила» семья Эрлих из поселения Элькана. Как мы с ними пересеклись — это отдельная история, как нибудь расскажу (השגחה פרטית в чистом виде, у меня вообще в Израиле, особенно в первое время, было ощущение, что меня ведут за руку и подхватывают в самый последний момент); я очень дружила с их старшей дочерью Яэль, с которой познакомилась в Москве буквально в последний день перед отъездом.
Поскольку родственников у меня в стране не было совсем, приехала я одна, и общагу в университете мне сперва не давали, я несколько недель просто жила у них, а потом часто приезжала на шабат.
Периодически у матери семейства, Ханы, гостили ее родители — старенькие польские евреи, говорившие с Ханой исключительно на идиш: Хана приехала в возрасте 7 лет и сразу же категорически отказалась разговаривать с родителями по-польски; ивритом они тогда еще не владели, пришлось перейти на мамэ лошн. Имени ее папы я, по-моему, так никогда и не услышала, в семье его звали «татэ», ну и я со всеми заодно. Татэ часто не спалось, и он подолгу просиживал около шабатнего стола за томом Гемары, когда весь дом уже укладывался (так и вижу фигурку в потертом черном костюме, склонившуюся над страницей и пытающуюся в сильнейшую лупу рассмотреть буквы — татэ уже тогда очень плохо видел). Я за компанию почти всегда сидела с ним — мне было страшно интересно слушать его рассказы, для меня он был живой историей, тогда как для внучек — просто дедушкой, очень любимым, но старомодным, и им с ним было скучновато, а я была весьма благодарным слушателем. Однажды он рассказал мне историю, от которой мне до сих пор не по себе…
Татэ вместе с другими польскими евреями был в Сибири и работал на лесоповале. С семьей у него связи не было (потом он узнал, что его жена и сын расстреляны, Хана и ее брат родились от второго брака), календаря не имелось ни у кого, они просто безостановочно валили деревья, без выходных, подгоняемые охраной, потеряв счет времени, не имея понятия ни о днях недели, ни о праздниках.
Татэ удалось провезти с собой тфилин, и он по утрам, когда удавалось встать до рассвета и незаметно выбраться из барака, уходил в лес, чтобы наложить их до подъёма. Боялся безумно, что его заметят, опасался, что донесут, но иначе не мог. Один из офицеров охраны, оголтелый коммунист, особенно лютовал и придирался к нему по любому поводу.
Однажды утром, рассказывал татэ, я как всегда встал затемно (было около 4 утра) и ушел в лес молиться. Намотал тфилин, встал на «амиду» и вдруг увидел напротив себя того самого офицера, который всячески портил жизнь мне и другим — тот стоял, облокотившись о дерево, и молча наблюдал. Снимать тфилин поздно, он все равно уже все увидел, ничто не поможет, буду продолжать молиться, а потом пусть делает, что хочет.
Знаешь, как я молился? — спросил татэ. Вот как в последний раз молятся; я был уверен, что он меня тут же на месте арестует, если не пристрелит. Татэ молился, а офицер стоял и наблюдал. Молча. Закончил я «амиду», продолжал татэ, и стал снимать тфилин. Тоже молча. Он молчит, и я молчу, снимаю ремешки с руки. И тут офицер подходит ко мне (я уже про себя начал читать Шма, хоть виду не подаю), наклоняется (татэ был очень маленького роста) и шепчет на идиш: сегодня шабес… — в шабат тфилин не накладывают..

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Тфилин в Шаббат!